Р. Ю. Почекаев,
Санкт-Петербург
Взятка или официальный сбор?
К вопросу о подношениях представителям власти
в тюрко-монгольских государствах
Коррупция, взяточничество во все времена и во всех странах мира считались преступлением. Однако всегда ли следует понимать подношение представителям власти именно как взятку – «плату или подарок должностному лицу во избежание стеснений или подкуп его на незаконное дело»?[1] Дело в том, что в государствах Востока такие подношения нередко диктовались традициями правотворчества и делопроизводства и являлись не только не преступлением, но и фактически официальным государственным сбором. Рассмотрим это явление более подробно на примере тюрко-монгольских государств XIII-XIX вв.
Уже на первом этапе существования Монгольской империи, в эпоху правления Чингис-хана и его сына и преемника Угедэя подношения представителям власти являлись неотъемлемой частью их статуса. Сюй Тин, посланец империи Южная Сун, посетивший Монгольскую империю в 1235-1236 гг., сообщает: «В городских школах Яньцзина многие учатся мусульманской [или уйгурской] письменности и переводу с языка татар. Как только становятся в состоянии переводить, то сразу же делаются переводчиками. После чего [вместе с] татарами ходят [везде] и по собственному усмотрению требуют под угрозами сахуа, вымогают и получают вещи и пропитание». В данном случае сахуа – это монгольский термин sauqa, т. е. обязательное подношение начальникам.[2] Как видим, право
174
на получение определенных даров давал уже сам факт принадлежности лица к государственному аппарату – независимо от того, ожидали ли от него дарители каких-то льгот или нарушения закона в свою пользу или нет.
Правовые акты (и, в первую очередь, ханские ярлыки) содержали исчерпывающий перечень налогов и сборов, причитавшимся чиновникам в зависимости от их уровня в иерархии или поручения, которое они выполняли. Например, в проезжем ярлыке моголистанского хана Тоглук-Тимура (1351 г.) содержится такое предписание: «Этим послам три подводы, пять тамбинов вина, две ноги мяса, три батмана продовольствия давая, пусть дадут возможность путешествовать».[3] Любая попытка увеличения суммы или взимания дополнительного сбора, прямо не предписанного законом, могла быть расценена именно как мздоимство.
Таким образом, взяткой считалось лишь значительное превышение размеров необходимых подношений, которое заставляло предполагать намерение чиновников действительно совершить противозаконное действие. Так, например, в указе великого хана Хубилая (1260 г.) отмечалось: «С основания государства и до настоящего времени множество дело совершалось впервые и неправильно: так как с самого начала не платилось жалование [чиновникам], чтобы поддерживать их честность, то распустилось взяточничество и стало всепроникающим. В любом деле не обходилось без сахуа и подарков, получаемых как с простого народа, так и со знати».[4] В начале XIV в., в правление великого хана Тэмура, внука Хубилая, ханские приближенные приобрели для великого хана драгоценностей на сумму 600 000 балышей, хотя реальная стоимость купленного была не более половины этой суммы. В ходе расследования выяснилось, что купцы для продажи своего товара по более выгодной цене вручили чиновникам даров на сумму около 150 000 балышей. В результате 12 чиновников, участвовавших в этой сделке, были бро-
175
шены в тюрьму и приговорены к смерти, и только заступничество буддийского наставника великого хана спасло им жизнь.[5]
Право чиновников на получение подношений в еще большей степени получило известность и распространение в Золотой Орде. Посланец римского папы Иоанн де Плано Карпини, посетивший владения Джучидов в 1245-1246 гг., в правление Бату, писал: «Начальник же селения дал нам лошадей и провожатых до другого селения, начальником коего был алан по имени Михей…. Именно он сам послал против нас в Киев некоторых своих телохранителей, дабы ложно сообщить нам от имени Коренцы, чтобы мы считались послами и чтобы явились к нему. И хотя это неправда, он делал это для того, чтобы иметь возможность извлечь от нас дары...»[6] Сообщают о «дарах» и русские летописи: «…Олександр князь послал дары, Борис же быв [у] Улавчия, дары дав и приеха в свою отчину с честью»; «посол Сарыхожа… на Москве поимав многи дары поиде в Орду… И тамо приида в Орду, князь великии Дмитреи Московьскыи многы дары и великы посулы подавал Мамаю и царицам и князем, чтобы княжениа не отъняли…»[7]
В результате в российской и позднее в советской историографии широко распространилось мнение о взяточничестве ордынских чиновников, аристократии и даже самих ханов: считалось, что великокняжеский титул мог получить любой русский правитель, который заплатит хану и его приближенным больше денег. Такое мнение высказывали наиболее авторитетные исследователи истории Руси и русско-ордынских отношений – Н. М. Карамзин, В. О. Ключевский, Б. Д. Греков и др.
Лишь недавно была предпринята попытка иначе охарактеризовать суть подношений русских князей представителям ордынских властей. Согласно мнению Ю. В. Кривошеева, вручение даров рус-
176
скими князьями хану, его родственникам, приближенным и чиновникам следует рассматривать как некую ритуальную функцию, пережиток архаичной системы «дар-обмен»: русские князья вручали хану ценные дары, в обмен получая равный по ценности ярлык на княжение.[8] Однако мы не можем согласиться с такой трактовкой отношений, связанных с ханскими ярлыками, поскольку Ю. В. Кривошеев вслед за Н. Л. Жуковской переносит бытовую традицию «подарка-отдарка» на систему политических правоотношений.[9] Согласно концепции Н. Л. Жуковской, система «подарка-отдарка» предполагает равенство сторон, а между тем, ни о каком равенстве ханов Золотой Орды и русских князей речи не шло. Русские правители признавали хана своим сюзереном, и это отражено в официальной документации. Так, например, в послании великого князя Симеона Гордого хану Джанибеку 1349 г. сообщается о том, что литовский князь Ольгерд опустошил «царев оулус, а князя великого отчину».[10] Таким образом, ни о каких равноценных «подарках-отдарках» говорить не приходится. Хан выдавал («жаловал») ярлык русским князьям, как своим вассалам, и получение от них серебра и прочих даров представляло собой не «плату» за ярлык и, тем более, не «отдарок», а своего рода сбор за изготовление правоустанавливающего документа, и средства от этого сбора шли чиновникам, а также ходатаям за князя из числа высших ордынских сановников. Правители русских княжеств, став вассалами золотоордынских ханов, тем самым вошли в ордынскую властную структуру и, в качестве ее членов, должны были исполнять соответствующие обязанности, одной из которых была уплата всех полагающихся налогов и сборов.
177
То, что подношения представителям властей Золотой Орды имели характер именно налоговых платежей, было установлено еще И. Н. Березиным, который на основе анализа сохранившихся ханских ярлыков и русских летописей выделил ряд специфических «налогов с покоренного населения» – «дары», «поминки», «запросы», «почестья», «доходы», «поклонное» и другие, уплачиваемые именно представителям власти, которые либо сами приезжали на Русь, либо принимали русских князей и других иностранных просителей в Золотой Орде.[11] Из летописных сообщений не всегда можно точно уяснить суть определенного налога или сбора, однако есть основания полагать, что любое правозначимое действие ордынских чиновников влекло какой-либо платеж.
Весьма ценным источником по рассматриваемому вопросу представляется так называемая «платежная ведомость Тайдулы», приложенная к ее посланию венецианскому дожу (1359 г.). В послании описывается улаживание ордынской ханшей спора о взыскании убытков ордынскими купцами с венецианских пиратов, «ведомость» же содержит перечень представителей ордынских властей, принявших участие в разборе данного дела и, следовательно, имевших право на вознаграждение. В частности, в «ведомости» фигурируют золотоордынский бекляри-бек Могул-Буга и его сын Тимур, крымский даруга Кутлуг-Буга и азовский даруга Джанука, высшие представители мусульманского духовенства при ханском дворе (шерифы), казначей ханши и переводчик-армянин, имевший право на «алафу», т. е. жалование. Кто-то из них лично участвовал в разборе дела, кто-то выступал в качестве ходатая-поручителя за участников спора, кто-то представлял собственно чиновничий аппарат и осуществляя подготовку официальных документов.[12] Отметим, что все платежи, упомянутые в ведомости (общая сумма которых по «ведомости» составляла около 11 000 динаров-безантов), не могли считаться взяткой, поскольку ханша направила свое послание венецианскому дожу уже после того, как спор был разрешен.
178
Таким образом, судьи и чиновники за совершение своих действий взимали определенные платежи, а не взятки. Вышеупомянутый китайский дипломат первой половины XIII в. Сюй Тин пишет: «Пусть [у судящихся] и имеются хорошие связи, но все равно в судебных делах используется сахуа: даже сообщив [свое дело] перед главой татар, все равно [без сахуа] в итоге не дадут решения и уйдешь [ни с чем]».[13] Вместе с тем, арабский путешественник Ибн Баттута, побывавший в Золотой Орде в 1330-е гг., отмечает, что решения судей «точны, справедливы, потому что их не заподозрят в пристрастии, и они не берут взяток» [курсив наш – Р. П.].[14]
Взимаемые чиновниками платежи, которые нередко носили характер «вымогательства», тем не менее, являлись вполне законным правом представителей властей. Подтверждением этому служит содержание тарханных ярлыков ханов Золотой Орды и ее наследников – Крымского и Казанского ханств. Одной из самых главных льгот или привилегий тарханов было освобождение их от обязанностей уплачивать чиновникам обязательные налоги и сборы; оборотной стороной этой привилегии, соответственно, являлся запрет ханским чиновникам требовать с держателей ярлыков платежи, подарки и подношения.
Так, в ярлыке Менгу-Тимура русской церкви (1267 г.) содержится такая фраза: Сию грамоту видяще и слышаще от попов и от черньцов ни дани ни иного чего ни хотять ни възмуть баскаци, княжи писци, поплужники, таможници, а возмуть ине по велицеи язе извиняться и умруть».[15] Это положение позволяет включить в круг лиц, которые имели право на подарки, платежи и подношения, баскаков, писцов и таможенников в обычных условиях (если представители податного населения не имели льготного ярлыка). Также и в ярлыке хана Тимур-Кутлуга крымским землевладельцам Хаджи-Мухаммаду и Махмуду (1398 г.) имеется фраза: «будут они
179
свободны и защищены от всякого притеснения, поборов и чрезвычайных налогов».[16]
Продолжили эту практику и преемники ханов Золотой Орды. Так, например, в ярлыке первого крымского хана Хаджи-Гирея некоему Хакиму Яхье (1453 г.), помимо общих налогов с торгового оборота, различного имущества (житниц, погребов и пр.) держателю предоставляется освобождение и от уплаты разного рода платежей и подношений чиновникам, которые те обычно «берут…, употребляя силу».[17] Аналогичным образом, казанский хан Сахиб-Гирей в ярлыке Шейх-Ахмеду предписывает своим чиновникам различных ведомств не причинять обладателю ярлыка и его семейству «всякого рода насилия, беды, вред, беспокойства», «продовольствия, фуража не требовать».[18] Как видим, существование чиновников за счет поборов с населения являлось обычной и даже законодательно зафиксированной привилегией представителей власти. И не сами подношения и поборы, а освобождение от них являлось исключением, поэтому тарханные ханские ярлыки были настоящей щедростью для их держателей! Преемственность традиций в отношении права чиновников на поборы, подношения и т. п., несомненно, объясняется тем, что государственно-административная система Казанского ханства базировалась на золотоордынских политических традициях.[19] То же можно сказать и по поводу Крымского ханства на первом этапе его существования – до признания вассальной зависимости от Османской империи. К второй половине XVI в. Крымское ханство в значительной степени восприняло османские бюрократические традиции, что немедленно
180
отразилось и на правовых актах.[20] Соответственно, усиление роли и влияние чиновничества привело к тому, что в последующих ярлыках крымских Гиреев освобождение от льгот все чаще стало заменяться денежными выплатами обладателям ханских грамот (даже представителям духовенства, ранее традиционно освобождавшимся от уплаты любых налогов и сборов во всех чингизидских государствах).[21] Такой подход давал представителям власти больше возможностей реализовать свое право на получение подношений и осуществление поборов.
В других государствах Чингизидов и их преемников практика получения (а порой и откровенного «вымогательства») чиновниками подношений, которые причитались им в соответствии со статусом, также была широко распространена. Например, даже в Бухарском эмирате на рубеже XIX-XX вв. (т. е., когда он уже довольно длительное время находился под российким протекторатом) существовал обычай, чтобы должностное лицо получало вознаграждение за проделанную работу. Чиновники, в частности, получали его за проставление подписи и печати на документе.[22] Только в советское время эти действия стали восприниматься как взятки, как порочная практика.[23]
При этом наиболее болезненно на такие действия представителей властей реагировали выходцы из европейских стран, для которых подношения чиновникам и властителям однозначно носили характер взятки. Весьма характерно в этом отношении сочинение английского дипломата и путешественника Энтони Дженкинсона, который в
181
1550-е гг. побывал в Московском царстве, государствах Поволжья и Средней Азии. Англичанин с негодованием описал вымогательства хивинских чиновников на полуострове Мангышлак, а также, что ему пришлось раскошелиться и на подарки местному правителю Тимур-султану: «Подъехавшие татары остановили наш караван именем государя, открыли наши товары и забрали то, что сочли лучшим для своего государя, не заплатив денег, но за тем, что взято было у меня (9 предметов – после долгих споров), я отправился к самому государю; я представился ему, просил его ко мне милости и охранного листа для путешествия по его стране, чтобы никто из его народа не смел грабить и отнимать у меня; он уважил эту мою просьбу и принял меня весьма вежливо, приказав угостить хорошенько мясом и кумысом; хлеба они не употребляют, равно как и других напитков, кроме воды. Однако он не отдал мне денег за отнятое у меня, что на русские деньги стоило рублей 50, впрочем, пожаловал мне грамоту и лошадь, стоящую рублей 7. Так я и отправился от него, очень довольный тем, что ушел: о нем мне рассказывали, как о сильном тиране, и если бы я не явился к нему, то было уже приказание (как я узнал) ограбить меня совсем».[24] На наш взгляд, эпизод, связанный с «взятием» у английского дипломата товаров и последующим оформлением ему охранной грамоты от имени правителя, в полной мере соответствует традициям делопроизводства в чингизидских ханствах.
Несомненно, система подношений чиновникам в тюрко-монгольских государствах воспринималась как коррупция преимущественно представителями западноевропейского мира – и то только поначалу, до начала активной колонизации стран Востока. Те же народы и государства, которые постоянно общались с чингизидскими правителями и чиновниками, воспринимали это явление как обычное и должное. Так, московские государи XV-XVII вв. активно обменивались дарами с чингизидскими монархами, придавая весьма большое значение уровню того или иного хана-Чингизида в международной иерархии, статусу его сановников, стоимости их ответных даров. Все это наглядно отразилось в сохранившихся документах переписки московских царей, польских королей и великих князей литовских с
182
правителями тюрко-монгольских ханств (посольские и скарбовые книги, грамоты и т. п.). Более того, можно отметить, что ими были восприняты некоторые элементы системы подношений властям даже и во внутренней политике. Наиболее ярко это отразилось в делопроизводственной традиции Московского царства в XVI-XVII вв.: сохранился ряд документов (монастырские приходно-расходные книги и пр.), в которых отдельной статьей расходов шли выплаты приказным дьякам и другим представителям органов власти.[25]
Лишь после усиления в России европейского влияния подношение государственным чиновникам стало также восприниматься властями и обществом как дача взяток. И эта позиция постепенно стала распространяться и на взаимоотношения с восточными государствами, хотя прежде практика подношений, отметим еще раз, воспринималась русскими как нечто законное, должное и само собой разумеющееся.
Так, например, после установления российского протектората над Бухарским ханством (эмиратом) в 1868 г. эмир, его родичи и сановники постоянно делали подношения членам российской императорской фамилии, высшим чиновникам, а также руководству администрации среднеазиатских владений России – в первую очередь, Туркестанского генерал-губернаторства. Так, например, в 1893 г. бухарский эмир Сайид Музаффар поднес императору, его супруге и ближайшим родичам «множество дорогих материй и ковров…», саблю в золотых ножнах с осыпанными бриллиантами эфесом, 17 лошадей различных пород и богатую упряжь к ним, дамский зонт с осыпанной драгоценными камнями ручкой и пр.[26] Безусловно, такого рода подношения самими бухарскими правителями воспринимались как знак уважения и подчинения вышестоящему монарху и, вместе с тем, как символ собственной значимости и богатства.
Поначалу российские власти воспринимали такие подношения как своего рода дань – символ вассальной зависимости среднеазиатских ханств. Но позднее, когда сюзеренитет России над Бухарой и Хивой в силу своей длительности укрепился и стал признаваться de facto, необходимость в таких доказательствах признания вассалитета, как дары бухарского эмира и хивинского хана российскому императору, объективно отпала.
183
Поэтому со временем, особенно на рубеже XIX-XX вв., представители имперской администрации все чаще стали поднимать вопрос об упразднении такого рода «подарков», поскольку хотя часть из них и передавалась в музеи и казну, гораздо большее число даров – нередко оценивавшихся в десятки и даже сотни тысяч рублей! – оседало в руках одаряемых, которые, таким образом (опять же – в соответствии с европейским менталитетом) чувствовали себя обязанными совершить какие-либо действия в пользу дарителей.
Эта особенность была очень быстро отмечена бухарскими сановниками, которые старались при каждой встрече вручить представителям русских властей богатые подношения, а затем постоянно требовали каких-либо уступок или государственных решений в свою пользу. В результате в 1898 г. военный министр А. Н. Куропаткин представил императору Николаю II ходатайство о полной отмене посольств от среднеазиатских вассальных правителей с подарками. Тем не менее, и эмир Бухары, и его сановники не думали отказываться от этой практики, хотя круг одаряемых лиц и был сужен и сами подарки также изменились: вместо прежних тюков с материей, породистых лошадей в качестве подношений стали все чаще использоваться образцы произведений бухарского искусства.[27]
В результате практика бухарских и хивинских подношений представителям российских властей не только сохранилась, но и приобрела определенную институционализацию. В частности, был определен круг лиц, который мог принимать подарки от вассальных среднеазиатских правителей и сановников, стоимость подарков, которые одаряемые могли оставлять у себя (более ценные дары полагалось передавать в казну), определен размер ответных даров, которые полагалось вручать среднеазиатским правителям и их приближенным. И, что особенно важно, русские сановники, в свою очередь, старались делать ответные дары не менее ценные, чем получали: стоимость «отдарка» символизировала степень могущества и богатства российского государя, которого представляла имперская администрация в Средней Азии. Кроме того, ценный подарок от
184
имени государя или туркестанского генерал-губернатора означал также и признание высокого статуса бухарского эмира или хивинского хана в глаз их собственных подданных – а сильная власть местного правителя означала спокойствие в регионе и, соответственно, отсутствие проблем для российского правления.[28]
Регламентация порядка получения чиновниками тюрко-монгольских государств подарков и подношений, на наш взгляд, однозначно свидетельствует, что эти дары воспринимались как законные сборы, являвшиеся своего рода привилегией государственных служащих, символом их статуса. Не случайно даже русские (сначала царские, а затем и имперские) власти были вынуждены учесть эту специфику восточных обществ и считаться с ней для обеспечения гармонизации взаимоотношений со своими восточными соседями, а позднее – и вассалами. Конечно, в таких условиях очень трудно провести границу между взяткой и традиционным подношением, которое следовало вручить государственному чиновнику за работу. Думается, что ответ на этот вопрос будет зависеть от результатов рассмотрения каждого конкретного случая подношений и их последствий. Однако сам контекст правоотношений в тюрко-монгольских государствах и особенности их правосознания заставляет отказаться от тотального обвинения государственных чиновников во взяточничестве.
// Национальная история татар: теоретико-методологическое введение. Казань: Ин-т истории им.Ш. Марджани АН РТ, 2009. С. 173-184.
[1] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I. М., 1998. С. 197.
[2] Пэн Дап-я, Сюй Тин. «Хэй-да шилюэ» (Краткие известия о черных татарах)», комментированные и исследованные Ван Го-вэем // Золотая Орда в источниках. Т. III: Китайские и монгольские источники / Пер. с кит., сост., ввод ст., коммент. Р. П. Храпачевского. М., 2009. С. 42, 93 (прим. 53). В современном монгольском языке слово «сауха(д)» также означает «подарок, подношение» (Большой академический монгольско-русский словарь. Т. III. М., 2001. С. 99).
[3] Цит. по: Григорьев А. П. Монгольская дипломатика XIII–XV вв.: Чингизидские жалованные грамоты. Л., 1978. С. 107-108.
[4] Пэн Дап-я, Сюй Тин. «Хэй-да шилюэ». С. 53.
[5] Рашид ад-Дин. Сборник летописей. В 3-х т. Т. II / Пер. с перс. Ю. П. Верховского, примеч. Ю. П. Верховского и Б. И. Панкратова, ред. И. П. Петрушевского. М.; Л., 1960. С. 212-213.
[6] Плано Карпини И., де. История монгалов / Пер. А. И. Малеина, вступит. ст., коммент. М. Б. Горнунга // Путешествия в восточные страны. М., 1997. С. 70-71.
[7] Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. Л., 1926-1928. С. 474; Рогожский летописец // Тверская летопись (Русские летописи, т. 6). Рязань. 2000. С. 87.
[8] Кривошеев Ю. В. 1) Традиции и обычное право в русско-монгольских отношениях // Вернадский Г. В. История права. СПб., 1999. С. 153-157; 2) Русь и монголы: исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIII вв. СПб., 2003. С. 271-272.
[9] См.: Жуковская Н. Л. «Подарок – отдарок» и его место в системе социальных ценностей монголов // Mongolica. Памяти академика Б.Я. Владимирцова, 1884-1931. М., 1986. С. 165-167.
[10] Рогожский летописец. С. 62; см. также: Григорьев А. П. «Ярлык Едигея»: Анализ текста и реконструкция содержания // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Вып. XI. 1988. С. 82.
[11] Березин И. Н. Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева. СПб., 1864. С. 92-95.
[12] Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции: Источниковедческое исследование. СПб., 2002. С. 206-217.
[13] Пэн Дап-я, Сюй Тин. «Хэй-да шилюэ». С. 43.
[14] Ибрагимов Н. Ибн Батута и его путешествия по Средней Азии. М., 1988. С. 76.
[15] Памятники русского права. Вып. 3: Памятники права периода образования русского централизованного государства. XIV-XV вв. / Под ред. Л. В. Черепнина. М., 1955. С. 468.
[16] Радлов В. Ярлыки Тохтамыша и Темир-Кутлуга // Записки Восточного отдела Русского археологического общества. Т. III. 1889. С. 21, 37. О ярлыке см. также: Усманов М. А. Жалованные грамоты Джучиева Улуса XIV-XVI вв. Казань, 1979. С. 30.
[17] Малов С. Е. Изучение ярлыков и восточных грамот // Академику В. А. Гордлевскому к его семидесятилетию. Сборник статей. М., 1953. С. 190. О ярлыке см. также: Усманов М. А. Жалованные грамоты Джучиева Улуса. С. 31.
[18] Вахидов С. Г. Ярлык хана Сахиб-Гирея // Вестник научного общества татароведения. № 1-2. Казань,1925. С. 29-37. О ярлыке см. также: Усманов М. А. Жалованные грамоты Джучиева Улуса. С. 37-38.
[19] См. подробнее: Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Этнополитическая история татар (III – середина XVI в.). Казань, 2007. С. 246-247.
[20] Усманов М. А. Жалованные грамоты Джучиева Улуса XIV-XVI вв. Казань, 1979. С. 285-289.
[21] См.: Смирнов В. Д. Крымско-ханские грамоты. Симферополь, 1913. С. 12-13; Шапшал С. М. К вопросу о тарханных ярлыках // Академику В. А. Гордлевскому к его семидесятилетию. Сборник статей. М., 1953. С. 314-315.
[22] Соловьева О. А. Лики власти Благородной Бухары. СПб., 2002. С. 78-79. Отметим, что такая традиция отнюдь не была придумана правителями тюрко-монгольских государств. Например, еще в грузинском правовом памятнике XII в. «Распорядок царского двора» имеется следующее положение: «А как приложат печать, хранителю сокровищницы – два дуката, коробщику – один дукат; это дает, чья будет грамота» (Распорядок царского двора / Пер. К. И. Сургуладзе. Тбилиси, 1993. С. 50).
[23] См., напр.: Айни С. Бухара. Воспоминания. М., 1961. С. 301-303.
[24] Дженкинсон Э. Путешествия / Пер. С. М. Середонина // Известия англичан о России ХVI в. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4. М. 1884. С. 42.
[25] См. подробнее: Седов П. В. Подношения в московских приказах XVII в. // Отечественная история. 1996. № 1. С. 139-150.
[26] Подарки эмира Бухарского // Нива. III. 2. 1893. С. 74.
[27] Дмитриев С. В. «Бухарские подарки»: старинный восточный обычай в контексте российско-бухарских отношений конца XIX – начала ХХ в. // Рахмат-наме: Сб. статей к 70-летию Р. Р. Рахимова. СПб., 2008. С. 119-121. См. также: Айни С. Бухара. С. 303.
[28] См. Там же. С. 127-128.