Р. Ю. Почекаев
Эволюция тöре в системе монгольского средневекового права
Одним из наиболее своеобразных элементов права средневековых монголов является тöре (варианты написания – торё, тура, тору, тöрÿ и др.). В данной статье автор постарается определить место этого института в системе средневекового монгольского права, а также проследить его эволюцию в период существования Монгольской империи и государств Чингизидов – ее преемников.
Большинство исследователей определяют тöре как «порядок, закон, обычай, традиция», возникшие у древних тюрков, но по-разному определяют его место в их правовой системе (хотя иногда даются и более расширительные толкования – «держава», «власть»[1];
530
например в монгольском языке «тулгар торе» означает «власть оплотная»).
Существует несколько точек зрения относительно места тöре в правовой системе тюркских и монгольских народов вообще и в Монгольской империи, в частности. Большинство зарубежных исследователей склонны полагать, что под тöре понималась вся совокупность норм и правил, регулирующих взаимоотношения и деятельность тюркского общества, включая как древние народные обычаи, так и право, творимое монархами и правителями.[2] Другие считают, что тöре, в отличие от народных обычаев «йосун», было продуктом правотворческой деятельности монарха (своего рода «имперский закон»), включая в его сферу регулирования вопросы как публичной, так и частной жизни народа.[3] При этом и те и другие придерживаются той точки зрения, что тöре у тюркских народов нашло полный аналог у монголов при Чингис-хане и его преемниках под названием «ясы» и даже утверждают, что в результате монгольских завоеваний тюркские народы и государства вместо своего исконного термина «тöре» стали применять чуждый им монгольский термин «яса», обозначая им, в принципе ту же систему правовых норм.[4]
Автор статьи не согласен с такой точкой зрения, поскольку институты тöре и яса в Монгольской империи и ее государствах-преемниках существовали одновременно еще в XIV-XVI вв., что подтверждается сведениями исторических хроник:
«Узбек постоянно требовал от них обращения в правоверие и ислам и побуждал их к этому. Эмиры же отвечали ему на это: «Ты ожидай от нас покорности и повиновения, а какое тебе дело до нашей веры и нашего исповедания и каким образом мы покинем закон (тура) (выделено автором – Р. П.) и устав (ясык) Чингиз-хана и перейдем в веру арабов?» («Продолжение Сборника летописей», нач. XV в.).[5]
«Так как Идигу установил тонкие обычаи (тура) и великие законы (ясак) и люди из привольности попали в стеснение, то Шадибек тайно хотел уничтожить его» («Аноним Искандера», нач. XV в.). [6]
Есть сведения также и о том, что этот древний источник права применялся в Государстве Тимуридов. «Тимура и чагатаев обвиняли даже в том, что для них тура Чингиз-хана стояла выше шариата; на этом основании сирийскими богословскими авторитетами была издана фетва, по которой Тимур и его подданные не признавались му
531
сульманами», - пишет В. В. Бартольд.[7] И в XIV, и в XV, и в XVI вв. тöре оставалось действующим источником права – наравне как с монгольским писанным законодательством, так и с нормами мусульманского права, принятыми во многих государствах Чингизидов с XIV в. Следовательно, этот источник права продолжал иметь определенную сферу регулирования и занимать определенное место в системе остальных источников.
Вероятно, наличие этих и других подобных им сведений способствовало появлению другой точки зрения на место тöре в системе права, которую высказал В. В. Трепавлов. Он полагает, что этот институт существовал в монгольском праве наряду с ясой, причем не противоречил ей, поскольку они имели разные предметы регулирования. Так, по его мнению, яса налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления, тогда как тöре составляло «административное» законодательство, «сферу компетенции монарха».[8]
Такая точка зрения больше соответствует имеющимся источникам, чем вышеприведенные версии иностранных специалистов, но и она в полной мере не отражает роли и места тöре в системе монгольского общества. Специфика средневекового общественного сознания вообще и монголов, в частности, не позволяет свести понимание тöре исключительно к совокупности нормативных правил. Древние тюрки и средневековые монголы (как до Чингис-хана, так и при его преемниках) находились на том уровне развития, когда правовые нормы воспринимались ими, как нечто высшее, исходящее от божеств, а не создаваемое людьми – даже монархами. Этот этап в развитии народов довольно подробно был охарактеризован итальянским историком и правоведом XVIII в. Дж. Вико, который определял его, как «божественное понимание права».[9]
Наиболее точно на сегодняшний день эту особенность сущности тöре отразила Т. Д. Скрынникова, которая определяет его как «еще недесакрализованное значение Закона» (которое соответствовало понятию «дхарма»), следование правилам и нормам которого обеспечивает равновесие и гармонию в природе и обществе.[10] Тöре, таким образом, имеет двойственную природу: с одной стороны – это совокупность норм, регулирующих деятельность общества и взаимоотношения в нем, с другой – некий сакральный признак правления,
532
критерий законности и истинности правителя[11] (вероятно, нечто подобное «небесному мандату» в китайской политической традиции – подтверждением этому служат сообщения, что Чингис-хан получил тöрÿ кераитского Ван-хана, найманского Даян-хана, т. е. унаследовал утраченное ими покровительство Неба); об этом свидетельствует также и выявленный Т. Д. Скрынниковой факт рассмотрения тöре монголами не только как совокупности регулирующих норм, но и некоей совокупности символов, маркирующих центр улуса – государства (к которым, в частности, относятся четырехбунчужное черное и девятибунчужное белое знамена).[12]. Роль правителя в древних и средневековых монгольских государствах, как посредника между Небом и подданными, обладающего рядом сакральных функций, отмечают многие исследователи кочевых обществ.[13] Обязанности монарха заключаются в защите своих подданных, обеспечении им небесного покровительства, достижении гармонии общественных отношений и порядка в обществе и государстве.[14]
Так или иначе, но понятие тöре и у тюрков, и у монголов связывалось, прежде всего с вопросами власти, управления, статусом монарха. И этим оно в известной степени противопоставлялось народным обычаям «йосун», которыми регулировалась частная жизнь представителей племен.[15] Любые бытовые споры решались на внутреннем уровне, в соответствии с существовавшими обычаями, и привлекать к их разрешению представителей власти не было необходимости. Введение публичного порядка рассмотрения и частных споров (чаще всего путем введения наказаний и учреждения соответствующего аппарата при правителях) чаще всего связывалось с появлением сильного, централизованного государства, которое приходило на смену «вождеству».[16] Правовое обоснование существования такого аппарата и его функций, скорее всего, также входило в содержание тöре.
533
Но можно увидеть существенные различия между тöре тюркских племен и тöре монголов до Чингис-хана. В ранних тюркских государствах тöре создавалось правителями, активно занимавшимися правотворчеством. Их законодательная деятельность отражена, в частности, в знаменитых орхонских надписях и других памятниках рунической письменности, в которых термин «тöре» встречается довольно часто – и именно в качестве продукта ханского законотворчества.[17] Хан нередко и сам отождествлялся с законом, что отражено, например, в тюркском литературном памятнике XI в. «Кутатгу билик», созданном в Государстве Караханидов: хан заявляет: «Я есть справедливость и закон».[18]
Конечно, существовали и определенные ограничения в законодательной деятельности тюркских монархов. Они должны были согласовывать свою политику с бегами и собраниями – курултаями; теоретически любое повеление хана должно было бы исполняться подданными, но если последние считали, что оно ущемляет их права или не соответствует древним обычаям (и, следовательно, нарушает установленный порядок и гармонию), то могли не подчиниться хану и даже оставить его, откочевать.[19] Таким образом, хан (каган) становился заложником существующего права и не мог принимать собственных постановлений в обход и нарушение прежних обычаев и традиций. Будучи, с одной стороны, творцом закона, с другой он являлся всего лишь его слугой. Недаром в том же «Кутатгу билик» называются два главных качества, необходимые обладателю власти: справедливость и соблюдение тöре.[20]
Тем не менее, тюркские правители, несмотря на существенные ограничения, являлись создателями права – тöре, занимались законотворчеством. У монголов до Чингис-хана эта ситуация существенно изменилась, как изменилась и роль самого тöре в их системе правовых норм.
Хан у монголов XII в. обладал куда меньшей властью, чем, например, хуннские шаньюи или каганы древних тюрок. Он являлся военным вождем, занимался некоторыми административными вопросами и являлся обладателем некоей харизмы (которая и служила основанием для его избрания ханом), но не был самовластным правителем, как монархи тюркских государств древности. И он не осуществлял законодательной функции.
534
Что же касается тöре, то его роль претерпела значительную эволюцию. Если в тюркских государствах оно представляло собой систему правовых норм, то у средневековых монголов оно превратилось в практически абстрактные принципы, которые дарованы Небом, и соблюдение которых гарантирует гармонию и порядок в природе и обществе. Из подобного подхода вытекают два следствия:
1) хан утратил законодательную функцию и должен был, как и все остальные, следовать установленному Небом порядку, не имея права менять тöре;
2) тöре из системы конкретных норм (писанных или неписанных) превратилось в совокупность неких принципов, которые даже не были четко сформулированы, а воспринимались на надсознательном уровне.
Последнее обстоятельство подтверждается тем фактом, что до нас не дошло практически никаких сведений о содержании норм тöре, которыми руководствовались монголы. Вопросы, по мнению В. В. Трепавлова, регулируемые тöре (система административного деления на правое и левое крылья; порядок выдвижения на высшие должности; соправительство; завоевание и покорение народов; распределение доходов и трофеев), остаются на уровне гипотезы и не подтверждаются какими-либо конкретными данными источников.[21]
Чем же объясняется подобный регресс в развитии института тöре? Скорее всего, тем, что, в отличие от древних тюрок, у монголов до Чингис-хана не было ни государства, ни соответствующих институтов власти. Соответственно, не было необходимости и в правовом регулировании государственных и административных отношений. Сравнительно четкая и рациональная система норм тöре, существовавшая у тюрков ко времени создания монгольского государства была утрачена, и само понятие «тöре» стало не более чем символом прежнего могущества степных империй. Монголы ассоциировали тöре с «золотым веком» тюркских каганатов (подобно тому, как «золотым веком» для государств Чингизидов считалась эпоха Чингис-хана и его ближайших преемников), но сами нормы, не применявшие
535
ся в течение нескольких поколений, были постепенно утрачены, уступив место каким-то общим понятиям справедливости, высшего порядка и т. п.
Не удивительно, что нормы права у средневековых монголов сливались с религиозными нормами, и любое действие правового характера сопровождалось соответствующим ритуалом. Так, например, в «Сокровенном сказании» содержится эпизод, в котором кераитский Ван-хан сожалеет о своей ссоре с Тэмуджином – будущим Чингис-ханом и говорит: «Сына ли только забыл я? Правды закон я забыл» (§178). Правитель лишь вспоминает «закон» (тöре), не собираясь каким-либо образом толковать его или использовать в качестве руководящих норм. Он произносит всего лишь ритуальную фразу, за которой следует текст клятвы, сопровождаемый другими, не менее ритуальными словами и действиями: «Если теперь я увижу своего сына да умыслю против него худое, то пусть из меня вот так выточат кровь!» и с этими словами он, в знак клятвы, уколол свой мизинец зеркальным ножичком для сверления стрел и, выточив из ранки берестяной бурачок крови, попросил передать его своему сыну».[22] Впрочем, объективности ради, следует отметить, что тесная взаимосвязь права и религии была характерна в ту эпоху не только для монголов, но и для всего средневекового общества в целом. [23]
Превратившись из системы конкретных норм права в совокупность принципов, тöре продолжало оставаться неотъемлемой частью правовой системы монгольского общества. Их неизменность и незыблемость для всех категорий населения, начиная с хана и заканчивая последним харачу – простолюдином, представляла обширное поле для сословия монгольской аристократии в области ограничения ханской власти и адаптации правовых норм под собственные интересы.
Речь идет о так называемых «бэхи». Этот титул принадлежал старшим в роду, предводителям племен, которые пользовались особым влиянием в степи и, кажется, обладали правом толкования тöре. По крайней мере, то же «Сокровенное сказание» содержит эпизод, в котором старец Усун, удостоенный титула «бэхи» обращается к будущему Чингис-хану с такой фразой: «Ele edu Tore-i ĵiaqsan ķuun-ni nama-i Tumen-o Noyan bolğa(ba)su, yaun ĵirğalaŋ bei?», которую
536
С. А. Козин перевел: «Что за счастье стать нойоном-темником для меня, который теперь предрек тебе столь высокий сан!» (§121), а Т. Д. Скрынникова – «… для меня, человека, который указал [тебе] Высший Закон».[24] Это – единственный случай в «Сокровенном сказании», когда тöре толкует не хан, а другое лицо, бэхи. Скорее всего, именно эта категория аристократов и обладала эксклюзивным правом на его толкование.
Толкование права представителями аристократии было довольно характерным явлением в период становления юриспруденции, особенно в период отсутствия у народов письменности. «До изобретения письма… аристократия, облеченная привилегией отправления юриспруденции, являлась единственным органом, посредством которого могли сколько-нибудь сохраняться обычаи рода или племени. Подлинность этих обычаев оберегалась насколько возможно тем, что они вверялись памяти ограниченного числа членов общины».[25] Монополизация права аристократическим сословием предоставляла ему широкие полномочия в сфере толкования права, особенно учитывая тот момент, что при отсутствии четко сформулированных письменных норм толкование приобретало решающее значение, и с его помощью можно было придавать правовым нормам тот или иной смысл, выгодный определенной социальной группе.[26] Этим, вероятно, и пользовались бэхи, что в значительной степени объясняет последовавшую после возвышения Тэмуджина – Чингис-хана борьбу с привилегиями этого сословия.
Итак, тöре наравне с обычным правом «йосун» составляло систему источников монгольского средневекового права, которое отличали такие черты, как тесная связь с религиозными представлениями, неизменность и… нечеткость. Сложившееся положение в праве существенно ограничивало верховного правителя – хана, что, естественно, не устраивало быстро возвышавшегося Тэмуджина, который предпринял решительные шаги по реформе права монгольских племен. Конечно же, когда речь идет о правовых преобразованиях Чингис-хана, первым делом вспоминается его Великая яса, олицетворяющая новый имперский порядок, в корне меняющий все прежние обычаи и установления монгольских племен. Принятие ясы в какой-то мере,
537
действительно, было революционным шагом, поскольку эта система норм представляла собой качественно новый источник права – права публичного, государственного и исходящего непосредственно от хана, а не от народа, курултая или древних обычаев, над которыми оно должно было возвыситься.[27] Но Чингис-хан не был бы гениальным политиком, если бы не принял во внимание консерватизм своих подданных и решил бы действовать именно революционными методами. Но он знал, что без сопротивления старый порядок разрушен быть не может и потому осуществлял свои реформы в несколько этапов.
Первым из них стало постепенное подчинение тöре интересам ханской власти: хан стал сам толкователем тöре, интерпретируя его принципы в соответствии со своими интересами и государственными задачами.
Автор нашел в «Сокровенном сказании» лишь два эпизода, позволяющие вывести конкретное содержание того, что монголы понимали под тöре: «Монгольский Закон состоит в том, что путь нойона – стать бэхи» (§216); «Но раз вы уверяете, что не посмели причинить зла своему хану, то это значит, что вы памятовали о Законе, о Великой правде, Еке-Торе» (§220).[28] Таким образом, можно сделать вывод, что тöре отражало статус правящего класса тюркских и монгольских племен и предписывало лояльность вассалов по отношению к своим сюзеренам.
Характерно, что оба эти толкования вложены в уста Чингис-хана: подобная интерпретация норм тöре, вероятно, на данный момент лучше всего соответствовала его интересам. Весьма красноречивым является тот факт, что первая из приведенных фраз обращена ни к кому-нибудь, а к Усуну, который в свое время сам разъяснял значение тöре будущему Чингис-хану! Таким образом, хан еще не воспринимается как источник права, но уже приобретает в глазах подданных статус его толкователя, и его мнение по поводу существующего закона становится для них отражением самого закона. Хотя следует предположить, что хан позволял себе толковать и разъяснять нормы тöре, которые, в принципе, были известны его подчиненным: в противном случае вряд ли они столь спокойно восприняли бы на данном этапе формирования Монгольского государства эти его действия столь спокойно.
538
Постепенно тенденция перехода полномочий по толкованию тöре, похоже, окончательно закрепляется за верховным правителем Монгольской империи, тем более что должность бэхи к этому времени окончательно утрачивает свою актуальность. И это право переходит от Чингис-хана – правителя совершенно особого уровня, создателя Монгольского государства и монгольского права в целом – к его потомкам, которые вместе с властью наследуют и харизму своего родоначальника, которая становится харизмой всего рода Чингизидов и основанием для монополии им власти в Монгольской империи и отделившихся от нее впоследствии государств Чингизидов.
Так, первый из преемников Чингис-хана – его сын Угэдэй говорит: «Признаю вину свою в том, что по неразумной мести погубил человека, который… опережал всех в ревностном исполнении Правды-Торе».[29] Как и отец, он старается, даже критикуя самого себя, свои действия, подчеркнуть свое право определять, что соответствует тöре, а что нет. Вместе с тем, ни Чингис-хан, ни его ближайшие преемники все же не обнаруживают намерений передавать право толкования тöре в руки своих приближенных и даже других, не августейших, членов рода Чингизидов. Например, Чагатай, известный как «Хранитель Ясы», был назначен Чингис-ханом блюсти ясы, обычаи, законы и билики,[30] но не нормы тöре. Вероятно, даже в эпоху созидания и расширения Монгольской империи подобный шаг считался бы слишком явным вызовом монгольской правовой традиции и правосознанию.
Яса, в свою очередь, хотя и была принципиально новым законодательством, не могла не учитывать норм и принципов тöре, которые нашли в ней определенное отражение; это тоже в определенной степени сгладило возможное сопротивление, которое могло вызвать у монголов введение нового законодательства. Впрочем, сводить ясу к тöре (также как ряд ученых сводит ее к совокупности норм древнего монгольского обычного права) нет оснований: ценность и значение этого законодательства Чингис-хана состоит именно в том, что оно вобрало в себя как нормы древнего монгольского права, так и наиболее приемлемые для вновь созданной империи элементы права соседних государств – Китая, Ирана и др.
Одним из более поздних свидетельств о действии тöре является сообщение Мухаммеда Хайдара Дуглата в сочинении «Тарих-и Раши
539
ди» (1540-е гг.): «После сражения, когда некий Така-Бахадур подвел Мухаммеда к хану, Султан-Саид сказал пленному: «Тебя по обычному праву кочевников (торё) и по правилу следовало бы придать смерти. Но я великодушно прощаю тебя».[31] Снова мы сталкиваемся с уже отчетливо проявленной тенденцией: хан перед подданным ссылается (с элементами толкования) на нормы тöре, вероятно рассматривая свои действия в качестве вполне законных и принадлежащих ему по праву происхождения и занимаемого положения.
Итак, тöре прошло довольно сложный путь в своем развитии. Сначала оно составляло систему норм права (публичного, государственного) у тюркских народов и государств, затем превратилось в систему принципов, стоявшую над собственно правовыми нормами и обычаями монгольских племен, ассоциируясь с божественной властью и небесным авторитетом. Преобразовательная деятельность Чингис-хана и его преемников сделала тöре своего рода «вспомогательным» правом по отношению к новому имперскому законодательству – ясе, своеобразным мостом от прежнего обычного права племен к четкой системе права Монгольской империи. Чем же должен был завершиться этот процесс эволюции тöре?
Его завершение представляется вполне логичным. Тöре не просто стало служить интересам правящего рода Чингизидов, а стало одним из их символов, составной частью харизмы рода. И если раньше оно ассоциировалось с древними временами, «золотым веком» расцвета тюркских государств, то теперь стало соотноситься с нынешними представителями Золотого рода.
В Бухарском ханстве, которое можно считать преемником Государства Чагатаидов в Маввераннахре, в Казахском ханстве, правители которого считали себя преемниками Улуса Джучи (Золотой Орды), а также в Государстве Ходжей, унаследовавших власть от правителей Кашгарского ханства правители и члены их семейств, относящиеся к дому Чингизидов (или претендовавшие на родство с ним), еще в XVIII-XIX вв. прибавляли к имени приставку «тюря» (тöре), что символизировало их принадлежность к династии и право на верховную власть: например, бухарские Аштарханиды - Фазил-тюря, Абдалмалик-тюря, казахский султан Сиддик-тюря,[32] белогорские ходжи Ишанхан-тюре, Кичик-хан-тюре[33] и т. д.
540
В данном случае понятие «тöре» претерпевает некоторую эволюцию в отношении его носителя - как отмечалось выше, символами тöре изначально считались два знамени монгольского государства, а теперь символами выступают конкретные лица. Таким образом, эволюция тöре завершается переходом от особой связи правителя с Высшим законом, который Небо проявляет через правителя (что и обеспечивает выполнение правителем регулирующей функции в обществе)[34] к персонификации, олицетворению тöре в представителях правящего рода. Вместе с тем отмечаем тот факт, что даже к XIX в. само содержание тöре (источника права как такового) сохраняется неизменным: оно продолжает выполнять функции регулятора отношений в обществе (уже даже не монгольского, а «пост-монгольского» периода!) и обеспечивать регулирование отношений, имеющих правовое и общесоциальное значение.
Что же касается собственно Монголии постимперского периода, то в ней, как ни странно, тöре, как впрочем и другие институты права эпохи Чингис-хана, постепенно исчезает. Вероятно, под влиянием китайского кодифицированного законодательства стираются грани между народными обычаями «йосун», тöре и имперским законодательством «яса» - на смену им приходит кодифицированное законодательство – «18 степных законов» (XVI-XVII вв.), монголо-ойратский кодекс «Их Цааз» (1640г.), «Халха-Джирум» (XVIII в.) и др., в которых нашли отражение нормы и частного, и публичного права.
Итак, сделаем ряд выводов:
1. Тöре возникло задолго до создания Монгольской империи в качестве источника обычного права («высшего закона», публичного, государственного права) у тюрков – в отличие от народных правовых обычаев «йосун», регулировавших бытовые отношения между членами племен.
2. Оно не утратило своей актуальности и после создания системы права империи Чингис-хана. Более того, оно продолжало действовать даже в государствах Чингизидов, которые, помимо собственно монгольской системы права, стали использовать и местные системы права (в первую очередь – мусульманскую). Тöре, таким образом, можно определить как один из существенных и неотъемлемых элементов в системе права Монгольской империи и последующих государств Чингизидов, который сочетает в себе элементы как собственно
541
источника (формы) права, на который непосредственно опирались при регулировании правовых отношений, так и некие идеологические аспекты, которые в известной степени определяли применение других правовых источников (включая ясы, ярлыки и т. д.).
3. Эволюция коснулась не содержания тöре, но его носителя. В доимперский период можно констатировать, что высший закон существовал вне воли человека, и даже верховные правители - ханы не могли его творить, а обязаны были ему следовать. Впоследствии можно отметить, что правители и члены рода Чингизидов, первоначально считавшиеся проводниками воли Неба через связь с тöре, впоследствии воспринимаются если не в качестве творцов тöре, то, по крайней мере, в качестве его персонификации. И если поначалу связь правителей с тöре сводилась к праву толкования ими норм «высшего закона», то впоследствии ханы выступают в качестве создателей права и ассоциируются с ним в глазах своих подданных.
// Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. С. 530-543.
[1] Бартольд В. В. Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии // Бартольд В. В. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. – М.: Восточная литература, 2002. С. 39.
[2] См., напр.: Sayfayy Yazdir. Institution of Türe (Tradition) in Turkish Culture // Turk Turan Tarihi - http://www.sedatpeker.org/data_english/0001.
[3] Садри Максуди Арсал. Тюркская история и право. – Казань: Фэн, 2002. С. 232; Hooker R. The Ottomans // World Civilizations. - http://www.wsu.edu:8080/~dee/OTTOMAN.
[4] См., напр. Sayfayy Yazdir. Op. cit.
[5] Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. М.—Л., 1941. С. 141.
[6] Там же. С. 136.
[7] Бартольд. Указ. соч. С. 171.
[8] Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи XIII в.: Проблема исторической преемственности. – М.: ИВЛ., 1993. С. 39-41.
[9] Вико Д. Основания новой науки об общей природе наций. – М.-Киев: «REFL-book»-«ИСА», 1994. С. 379-386.
[10] Скрынникова Т. Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. – М.: Восточная литература, 1997. С. 47.
[11] См.: Там же. С. 116-117.
[12] См.: Там же. С. 116.
[13] См., напр.: Kradin N. N. Nomadism, Evolution and World-Systems: Pastoral Societies in Theories of Historical Development // Journal of World-Systems Research.- Vol.VIII. – Part III. – Fall 2002. P. 375; Кляшторный С. Г. Каган, беги и народ в памятниках тюркской рунической письменности // Востоковедение. – Л.: ЛГУ, 1984. – Вып. 9. – С. 145; Гумилев Л. Н. Хунну. – СПб: Тайм-аут – Компас, 1993. С. 60.
[14] Файзрахманов Г. Древние тюрки в Сибири и Центральной Азии. – Казань, 2000. С. 104.
[15] Автор не вполне разделяет точку зрения Т. Д. Скрынниковой, что тöре и йосун – синонимы (только тöре – тюркский, а йосун – тунгусо-манчжурский; см.: Скрынникова. Указ. соч. С. 47). На самом деле тöре – как продукт ханского законодательства, источник публичного права в известной степени противопоставлялось йосун – народным обычаям, регулировавшим сферу частных отношений.
[16] См.: Крадин Н. Н. Эволюция социально-политической организации монголов в конце XII – начале XIII века // «Тайная история монголов: источниковедение, филология, история. – Новосибирск: Наука, 1995. С. 55, 63; Гумилев. Указ. соч. С. 62.
[17] См.: Бартольд. Указ. соч. С. 39; Малов С. Е. Новые памятники с турецкими рунами - http://www.kyrgyz.ru.
[18] Садри Максуди Арсал. Указ. соч. С. 100.
[19] См., напр.: Крадин Н. Н. Империя хунну (Структура общества и власти). Автореф. дисс. на соискание уч. ст. д. и. н. – СПб, 1999. - http://siteistok.host.net.kg/bibl/kradin_1999.htm
[20] Там же. С. 122.
[21] Трепавлов. Указ. соч. С. 40-41. Кроме того, перечисленные вопросы представляли собой черты, свойственные большинству кочевых империй Евразии, а не только монголам, так что нет особых оснований относить их к государственному регулированию, а не народной традиции (См.: Kradin. Op. cit. P. 374).
[22] Там же. § 178.
[23] См.: Бражников М. Ю. К вопросу об отражении средневекового менталитета в нормах обычного средневекового права // Государство и право. - № 10. – Октябрь 2002. – С. 64.
[24] Цит. по: Скрынникова. Указ. соч. С. 46.
[25] Мэн Г. С. Древнее право, его связь с древней историей общества и его отношение к новейшим идеям. – СПб., 1873. С. 10.
[26] См.: Томсинов В. А. Понятие юриспруденции, ее происхождение и основные функции // Законодательство. – 2003. - № 6. С. 88.
[27] См.: Вернадский Г. В. О составе Великой Ясы Чингис-хана // Вернадский Г. В. История права. - СПб.: Лань. - 1999. - С. 134.
[28] Козин С. А. Сокровенное сказание: Монгольская хроника 1240г. – М.-Л., 1941.
[29] Козин. Указ. соч. §281.
[30] См., напр.: Juvaini, Ata-Malik. The History of the World Conqueror. – Manchester University Press, 1997. P. 272; Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т II. М.-Л., 1960. С. 93.
[31] Восточные авторы о кыргызах: Сборник. - Бишкек: Кыргызстан, 1994. С. 67.
[32] См., напр.: Мирза 'Абдал'азим Сами. Та'рих-и Салатин-и Мангитийа. - М., 1962.
[33] См.: Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара, или Шести восточных городов китайской провинции Нан-лу (Малой Бухарии), в 1858-1859 годах // Там же. - С.158-159.
[34] См.: Скрынникова. Указ. соч. С. 117.