Новые военные походы, предпринятые владетелем западного улуса (Пруто-Днепровское междуречье) беклярибеком Ногаем (1275, 1277, 1280, 1286, 1287), уже практически не имели целью захват новых земель, тем более что ряд из них проводились в союзе с галицким князем Львом и по его просьбе (походы 1275, 1277, 1280 гг.). Они скорее стремились к установлению вассальной зависимости балканских стран и Польши, чтобы наложить на них дань и военную контрибуцию, а также обезопасить границы империи от посягательств набиравших силу соседей (Егоров. С.190-192).
Особняком стоят походы Ногая на Византию, вызванные желанием ханов нанести поражение союзнику Хулагуидов, с которыми начиналась жестокая конфронтация в Закавказье, а также обеспечить возможность беспрепятственного прохода через Дарданеллы торговым судам и ордынским посольствам. Поход 20-тысячного войска хана Берке окончился осадой Константинополя, разорением Болгарии и включением ее в сферу влияния Орды (1269). На некоторое время лояльность Византии была обеспечена. Но уже в 1270 г. новый хан Менгу-Тимур, испытывая "неудовольствие" от политики Византии, двинул на нее войска своего улусбека. Под стенами Константинополя император встретил Ногая с покорностью и царскими почестями, даже дал согласие на выплату дани и нейтралитет в разгоравшейся войне Джучидов с Ильханидами Ирана. После этой бурной военно-политической активности в политике Улуса Джучи на западе наступило затишье. Оно лишь изредка, в периоды усиления власти хана при Узбеке (1312-1342), прерывалось локальными военными предприятиями (1337).
Другим районами, где заметно проявлялись завоевательные тенденции Улуса Джучи, было Предкавказье и Азербайджан. Если в Предкавказье столкновения ордынцев с воинственными и свободолюбивыми горцами не прекращались практически никогда, то горные долины и наиболее крупные города в этом регионе были захвачены практически уже к началу XIV в. Так, крупнейший город алан (ясов) Де-дяков при активом участии дружин вассальных русских князей был взят штурмом и уничтожен. Граница на юге стабилизировалась по естественной преграде - Кавказскому хребту.
Район наиболее сильных конфликтов пролегал в Закавказье, где Золотая Орда стремилась занять стратегически важные города Нахичевань, Марагу, Тебриз -центры торговли по Великому шелковому пути и плацдарм для завоевания всего Ближнего Востока. Войны, разгоревшиеся здесь с 1262 г., шли с перерывами и переменным успехом вплоть до 90-х годов XIV в. Однако ни Джучидам, ни их противникам не удавалось ни вытеснить неприятеля полностью из Азербайджана, ни нанести ему решительное поражение. Эта "столетняя", вялотекущая война нужна была обеим сторонам для поддержания своей военной мощи. Она же являлась важным фактором международной политики, делавшей Улус Джучи стратегическим союзником Мамлюкского Египта и тюрок-сельджуков Малой Азии и принципиальным противником Ильханов Ирана, крестоносных королевств и Византии.
После кровопролитных войн 1260-х годов, когда объединенное войско хана Берке и Ногая нанесло поражение полкам Хулагу (1263 и 1265 гг.), а войска Ногая были разбиты близ Шемахи (1267) Хулагуидами, которые, в свою очередь, потерпели поражение от мамлюков Бейбарса при Айн-Джалуте (Палестина, 1269 г.), наступило время позиционного противостояния и дипломатических интриг. Плавное течение конфликта лишь изредка прерывалось успешными походами Менгу-Тимура (1290) и Узбека (1318-1319) и неудачами ордынцев (1325 и 1335 гг.). Можно сказать, что представления об ожесточенности этого конфликта ско¬рее имеют идеальное "книжное" происхождение, чем передают реальную ярость сторон и их желание завоевать земли соседа. Связано это с тем, что участники "мирового" конфликта весьма активно обменивались посольствами между собой, а источники сохранили довольно подробное описание всех перипетий войн и дипломатических переговоров. В этом смысле наиболее известны дипломатические контакты Золотой Орды и Египта. Именно они, нашедшие довольно полное отражение на страницах арабских хроник и породившие целый пласт дипломатической культуры (особые правила переписки с Ордой, штат переводчиков, особая титулатура адресатов и т.д.), придавали значимость войнам Хулагуидов и Джучидов, переосмысливая ее как борьбу правоверных союзников с языческой и христианской угрозой (алъ-Холи; Закиров).
Таким образом, становление Улуса Джучи как самостоятельной державы происходило в период с 1207/08 до 1269 г. За это время Золотая Орда прошла путь от удела, выделенного Чингис-ханом своему сыну Джучи в составе Монгольской державы, до независимого государства - империи Джучидов (1266-1269). Важнейшими здесь стали такие вехи, как признание после смерти Чингис-хана прав на владения потомков Джучи на курултае 1227 г. и начало преобразования монгольской властью завоеванных земель Восточной Европы (1243), а также перепись населения для установления регулярного налогообложения и учреждение единой административной системы (1257-1259), проводившиеся в рамках всей империи, но укрепившие власть и в формирующемся Улусе Джучи.
К 70-м годам ХШ в. становление империи Джучидов завершилось. После периода потрясений начался период стабилизации и великодержавия Золотой Орды. Ее ханы не только держали в покорности свои владения, совершая частые карательные рейды на Русь, Булгарию, Хорезм, но и постоянно угрожали соседям - Польше, Византии, Венгрии, Азербайджану. Пограничные войны и регулярное ослабление подчиненных областей усиливали политическое, экономическое и военное могущество Орды, и особенно ее центральной части - поволжских областей.
Период наибольшего политического и экономического могущества империи Джучидов приходится на время правления ханов Узбека (1312-1342) и Джанибека (1342-1357), когда на гребне подъема хозяйства и торговли произошло резкое усиление центральной власти, сложилась единая система управления империей, стабилизировались границы, появилась огромная армия, состоящая в основном из мелких держателей условных владений (икта), наметились военные успехи в войнах с соседями в Азербайджане и Восточной Европе. При поддержке ханской администрации интенсивно развивались десятки крупных городов, в которых был выработан свой пышный, во многом эклектичный, выразительный стиль, отражающий сущность своеобразной имперской культуры Улуса Джучи. В начале XIV в. было завершено принятие ислама в качестве государственной религии, что способствовало дальнейшей интеграции народов, формированию единого этноса и наложило глубокий отпечаток на все тюркские народы Евразии.
Дашт-и Кыпчак: степи и города.
Ханам Золотой Орды в XIV в. подчинялась огромная территория, которая простиралась от Дуная на западе до Иртыша на востоке, от Дербента и Хорезма на юге до Прикамья и Причулымья на севере.
Довольно точно на основании рассказов побывавших там купцов и дипломатов, территорию Золотой Орды в первой половине XIV в. описал арабский историк ал-Омари, который среди наиболее известных ее городов и областей отмечал Хорезм, Сыгнак, Сайрам, Яркенд, Дженд, Сарай, Маджар, Азак, Акчакерман, Кафу, Судак, Саксин, Укек, Болгар, Дербент, а также Сибирь и Ибирь, Башкирд и Чулыман. Восхищаясь размерами владений "царства Хорезма и Дашт-и Кыпчака", арабский путешественник Ибн-Халдун представлял его своим читателям в середине XIV в. как “обширное царство на севере, от Хорезма до Яркенда и Согда и Сарая, до города Маджара и Аррана, и Судака, и Болгара, и Башкирда, и Чулмана; и в границах этого царства город Баку, из городов Ширвана, и возле него "Железные ворота", а на юге до границ Константинополя”. По сведениям арабских географов, длина этого государства простирается на восемь, а ширина на шесть месяцев пути и имеет размеры от моря Константинопольского до р. Иртыша в длину, а в ширину от Баб-ал-Абваба (Дербента. - Д.И., И.И.) до города Болгара (Тизенгаузен, 1884. С. 236, 378, 175, 206).
Совокупность исторических, археологических и нумизматических данных, позволила установить границы Улуса Джучи (Егоров. С. 75-150). В середине XIV в. самым западным пределом Орды, видимо, являлась территория междуречья Днестра, Прута и Сирета, ограниченная с юга нижним течением Дуная. Именно здесь располагалась ставка мятежного Ногая, разбитого ханом Токтой (1300). Главным городом этой части Орды был Аккерман (ныне Белгород, близ устья Днестра), построенный правителями Орды во второй половине ХШ в. и ставший важным ремесленным центром и торговым портом, через который вывозился в Западную Европу и на Ближний Восток хлеб, а также шерсть, мясо и другие продукты скотоводства. Вокруг города располагалась обширная сельская округа с цветущими садами и огородами.
В Северном Причерноморье в непосредственном подданстве золотоордынских ханов находились степи от берегов Черного моря до границ Руси, а также земли Степного Крыма. Южное побережье - Таврика была занята небольшими генуэзскими портами-колониями. Центром была Кафа (Феодосия) - небольшая территория, купленная Генуей в 1266 г., а к концу XIV в. ставшая подлинной "Меккой" всего Причерноморья; "известный и населенный город, место сбора купцов со всех концов мира", где постоянно торговали купцы, говорящие на 35 языках (Галонифонтибус. С. 14). Среди других городов выделялись Солдайя (Сурож, Судак) и Кырк-Ер (ныне Чуфут-Кале). Все они имели небольшую сельскую округу, но главным источником их доходов была транзитная торговля со Средиземноморьем. Судя по письменным источникам, эти города были зависимы от Орды и платили ей дань, хотя иногда все же подвергались нападениям татар и вынуждены были участвовать в их междоусобицах. Главным городом Крымских степей был г. Крым (европейцы называли его Солхат). Появился он уже в 60-е годы ХШ в. и благодаря расцвету черноморской торговли стал важнейшим экономическим и административным центром всего полуострова. Ибн-Баттута называет его "большим и красивым городом" (Тизенгаузен, 1884. С. 280), а Ибн-ал-Варди - "большим городом, где имелись базары, мечети, гостиницы и бани" (Поляк, 1964. С. 50).
На севере граница между вассальными русскими княжествами и остальной частью Орды, как и сотни лет до этого, проходила по водоразделам притоков Днепра: в правобережье - где-то в районе Роси, а в левобережье - по рекам Псел и Ворскла, т.е. по естественной границе леса и степи. Северо-восточные, северо-западные и южные русские княжества входили в состав Золотой Орды на правах зависимых (вассальных) владений, сохраняя свою администрацию и династии, но выплачивая регулярные налоги ("ордынский выход"). Территория включала в себя владения волынских, киевских, новгород-северских, черниговских, владимиро-суздальских и рязанских князей, а также земли Новгорода и Пскова. Некоторое время под властью ордынских ханов находились Смоленское и Галицко-Волынское княжества, которые позднее были включены в состав Литовского государства. Граница между этими княжествами и собственно территориями, входившими в улусную систему Ор¬ды, пролегала, видимо, также по водоразделам между лесом и степью, примерно по линии Киев—Курск-Тула-среднее течение р. Цны-устье р. Суры.
В состав Орды входили также мордовские и чувашские земли. В целом эти лесистые и труднодоступные места Сурско-Свияжского междуречья не были густо населены и сохраняли традиционный патриархальный социально-хозяйственный уклад. Хотя и здесь находились центры ордынской военно-административной власти (например, Болыпетоябинское городище) и небольшие поселения. Южнее, в Посурье и Примокшанье, располагались земли, которые ранее входили в состав Булгарии. В XIII-XIV вв. здесь был улус с центром в г. Мухша (Мохша) (современный город На-ровчат). Для того времени это был развитый торговый и экономический центр, чеканивший даже свою монету. Раскопки выявили здесь кирпичные дома, бани и большое мусульманское кладбище с мавзолеями (Федоров-Давыдов, 1994. С. 37).
На средней Волге и нижней Каме находились земли бывшей Волжской Булгарии, которая в XIII-XV вв. распалась на ряд зависимых от Орды эмиратов (княжеств): Булгарское, Джукетауское, Керменчукское, Казанское. Все они были подчинены Джучидам, хотя в разные годы эта зависимость имела различный характер - от достаточно сильной до чисто номинальной. Во всяком случае, Булгария этой эпохи была одной из самых развитых областей Орды с несколькими довольно крупными городами (Болгар, Кашан, Керменчук, Джукетау, Биляр, Казань), а также с десятками мелких городов и сотнями поселений.
Самым крупным и известным булгарским городом того времени был Болгар. Город, возникший еще в начале Х в., не отличался в домонгольский период размерами, хотя и был важным экономическим центром. Новый этап его истории начинается с 40-х годов XIII в., когда, вернувшись из западного похода и подавив восстание булгар, Бату-хан сделал местом своей ставки район Нижнего Прикамья. Этот район имел стратегическое значение, так как позволял в начальный период формирования империи контролировать центр страны - Поволжье. Постепенно благодаря богатым традициям высокоразвитого сельского хозяйства и ремесла булгарам удалось во многом преодолеть последствия монгольского завоевания и добиться возрождения страны. В конце XIII - XIV в. Болгар становится одним из самых крупных и богатых центров Европы. Он бурно застраивается каменными и кирпичными постройками, в том числе общественными зданиями - мечетями и банями. Улицы покрываются мостовыми. Благоустройству города служили водопроводные и дренажно-ряжевые системы. Продолжая ранние булгарские традиции, ремесленники изготавливали предметы, широко известные во всем цивилизованном мире: кожаные изделия, оружие, украшения. Выгодное географическое положение на пересечении речных и сухопутных путей делало Болгар важным перевалочным пунктом мировой торговли (Смирнов, 1951; Город Болгар... 1987; 1988; 1996). Кроме того, город был крупнейшим центром тюркской городской культуры и центром области, где уже в Х в. распространилось мусульманство. Несмотря на феодальную раздробленность, булгары имели сильные, хотя и немногочисленные рыцарские дружины, передовую военную технику, в том числе и огнестрельное оружие - "тюфяки" (небольшие пушки). Экономическая и военная сила позволяла булгарам в XIV в. активно участвовать во внутренних делах Улуса Джучи.
На севере и северо-востоке в пределы Джучиева Улуса, судя по восточным источникам, входили "земли Чулыман, Башгард, Сибирь и Ибирь". Скорее всего, под Чулыманом следует понимать область Верхнего Прикамья (от булгарского обозначения верхнего течения р. Кама), "Башкард" - степи Южного Приуралья, "Сибирь и Ибирь" - обширные степные и таежные земли Западной Сибири, вплоть до Приобья и Прииртышья.
В Средней Азии правителям Золотой Орды принадлежал Хорезм со столи¬цей в г. Ургенч (ныне Куня-Ургенч). Этот город - бывшая столица Хорезмшахов Гургандж - был разрушен монголами, но заново отстроен уже в XIII в., а в 30-е годы XIV в. достиг значительного расцвета. Ибн-Баттута писал, что он "один из самых больших, значительных и красивых тюркских городов, богатый славными базарами, просторными улицами, многочисленными постройками, отборными красотами" (Тизенгаузен, 1884. С. 308). Богатая округа и выгодное положение на пересечении торговых путей делали Хорезм одной из важных областей Орды. В Приаралье Улусу Джучи принадлежала значительная земледельческая область, включавшая нижнее течение р. Сырдарьи с городами Отрар, Дженд, Сыгнак, Сайрам (Байпаков, Ерзакович) и степные земли Приаралья, вплоть до оз. Балхаш и хребта Каратау на востоке, до Приобья на севере. В состав Улуса Хорезм входили также плато Устюрт и п-ов Мангышлак.

Административно-территориальная система Орды была похожа на внутреннее устройство других кочевых империй Евразии, ведущих свою родословную от гуннской державы, в которой все земли государства были разделены на две части - правую и левую стороны ("крылья"). Подобная структура находила отражение в военной организации, т.е. военная знать, приписанная к каждому "крылу", во время военных действий четко знала свое место во время сбора войск и в сражении. Со времен Бату-хана к правому "крылу" (Ак-Орде) относились улусы самого хана Берке, а к левому "крылу" (Кок-Орде) - Орду-иджена, Тука-Тимура, Шейбана и др. Оба "крыла" составляли достаточно автономные образования, хотя и подчинялись единому хану и были обязаны ему военной службой. Возможно, конкретные очертания "крыльев" восходят к домонгольскому времени, когда кыпчаки восточноевропейских степей имели этнополитическую общность, отличную от йемеков Заволжья.
Внутри Ак-Орда и Кок-Орда, в свою очередь, делились на улусы, в которых также правили потомки братьев Бату-хана и Орду, носившие титул "оглан" (царевич). Правом наделения улусами пользовался хан, который мог передавать во владение особо отличившимся феодалам определенные земли; так, Бату-хан, изъяв часть владений Берке, присоединил их к своему улусу, а хан Токта передал Крым Карачи беку Ногаю за особые заслуги. Принадлежность к царствующему дому давала огланам, кроме прав на земельные владения, еще возможность занимать военные и чиновные должности. Сама система улусов с XIII в. эволюционировала от держания на время службы до наследственного тарханного владения. Владетель улуса был обязан платить своему сюзерену определенный налог и приводить под его знамена свои войска или нести чиновную и дипломатическую службу. В случае невыполнения этих обязательств или недовольства своим вассалом хан мог лишить его улуса.
Точные границы ханского улуса в XIV в. не совсем ясны, но есть интересное сообщение ал-Омари, что хан был "государем Сарая, Хорезма, Крыма и Дашт-и Кыпчака" (Тизенгаузен, 1884. С. 250). Несомненно, что внутри ханское владение также делилось на четыре крупных улуса, которые, в свою очередь, состояли из более мелких феодальных держании, о чем свидетельствует, в частности, рассказ "О путешествии Пимена в Царьград", в котором при описании поездки по р. Дон упоминается, что путники "минухом Великую Луку и царев Сарыхозин улус... В четверток же плавуще минухом Бек-Булатов улус... в неделю же шестую, Слепаго, плавуще минухом Ак-Бугин улус" (ПСРЛ. XI. С. 96). Другое сообщение содержится в записках Ибн Баттуты, который, описывая путешествие с одной из жен хана Узбека, отмечал, что "каждый эмир в этом крае сопровождал хатунь с войском своим и до крайнего предела своего участка" (Тизенгаузен, 1884. С. 303). Не исключено, что именно из этого ханского домена происходили большей частью те 70 эмиров и темников, которые собирались при дворе хана для решения важнейших государственных дел.
Управление этими землями, по словам средневековых источников, "по принятому обычаю" (аналогичная система практиковалась во многих кочевых тюркских государствах), от имени хана осуществляли четыре улусных эмира - карачи бека или улусбека. На важное, почетное положение карачи беков указывает, в частности, свидетельство Ибн Баттуты о приеме у хана Узбека: "Главные эмиры восседали на креслах справа и слева от хана... При входе в шатер находились представитель (наиб), везир, казначей (хасиб) и хранитель печати, которую они называют ал тамга... Все четверо встали, когда я вошел" (цит. по: Шамилъоглу, 1993. С. 49). Их функции были достаточно разнообразны, так как они распоряжались частью земельного фонда и городскими службами, контролировали сбор налогов и пошлин, вели судопроизводство и, самое главное, выставляли определенное количество воинских контингентов. Одновременно карачи беки были главами четырех правящих кланов в Улусе Джучи, как это было в других государствах чингисидов и в поздних татарских ханствах (Schamiloglu, 1984; Шамилъоглу, 1993). Скорее всего, именно улусбеки следили за строгим выполнением каждым феодалом своих вассальных отношений на вверенных им землях, собирая войска на периодические смотры. Кроме того, каждый улусбек владел крупным леном, который был источником его личных доходов вне государственной службы. Наиболее известными карачи беками были Кутлуг-Тимур, который во время правления хана Узбека управлял Дашт-и Кыпчаком, а потом Хорезмом, Мамай и Идегей, по существу правившие державой при номинальных ханах.
Эти карачи беки, как становится ясным из указания Ибн Баттуты и других источников, формировали высшую административно-военную власть в Золотой Орде. Назначаемые ханами улуг карачи бек, или беклярибек (как правило он был одним из улусных эмиров), и везир осуществляли непосредственное управление сложным государственным аппаратом и войском, проводя внешнюю и внутреннюю политику хана, который, по словам источников того времени, "из дел своего государства обращает внимание только на сущность дел, не входя в подробности обстоятельств, и довольствуется тем, что ему доносят, но не доискивается частностей относительно взимания и расходования (средств)" (Тизенгаузен, 1884. С. 230). Очевидно, что оба высших администратора руководили многочисленным и сложным аппаратом чиновников всех рангов.
Самую высокую должность при дворе хана имел улуг карачи бек, или эмир-ул-умара ("эмир над эмирами"), или беклярибек ("бек над беками"), которого именовали "наместником хана". Великий эмир был командующим всем ханским войском во время военных кампаний, поскольку ханы, формально считаясь главнокомандующими, редко участвовали в боевых операциях. Другой сферой деятельности беклярибека была дипломатия, и, хотя переписка формально велась от имени и по поручению хана, основные переговоры вел сам улуг карачи бек, обговаривая условия договоров и давая инструкции послам, судя по сообщениям египетских источников (Тизенгаузен, 1884. С. 324). В руках великого эмира была также сосредоточена судебная власть, особенно по светским вопросам. По словам Ибн Баттуты, посещавшего канцелярию беклярибека Кутлуг-Тимура во время суда, там присутствовали кади (судья) вместе с правоведами и "один из старших эмиров, при котором восемь (других) старших эмиров", причем, "что относится к делам религиозным, то решает кади, другие же дела решают эти эмиры" (Тизенгаузен, 1884. С. 311-312). Кроме того, беклярибек продолжал управлять одним из улусов Золотой Орды.
Не меньшей, хотя и менее заметной властью обладал везир. Он был советником хана, главой дивана - центрального исполнительного органа. В его ведении находилась канцелярия, состоявшая из нескольких палат во главе с секретарями (Березин, 1850. С. 10; Усманов, 1979. С. 211-226) и управлявшая также финансово-фискальной политикой и внутриполитическими делами. Посредством бюрократического аппарата на местах она занималась организацией сбора даней с покоренных народов, установлением налогов и пошлин. Особой прерогативой везира было также право назначать и смещать всех многочисленных чиновников империи, ведающих финансами и налогами всех категорий, которых в Золотой Орде было не менее 18 (Усманов, 1979. С. 216-217). За внешне неприметной деятельностью канцелярии везира стояла и важнейшая функция по обеспечению жизнеспособности государства, стабилизации внутренней жизни империи. Возможность распоряжения казной давала везиру огромную власть при ханском дворе, что подчеркивает средневековый историк ал-Омари: "Везир - настоящий султан, единовластно распоряжается денежной частью, управлением и смещением, даже в самых важных делах" (Тизенгаузен, 1884. С. 249).
Кроме того, внутри Улуса Джучи существовала разветвленная система гражданского чиновничества и иерархическая военно-ленная организация, пронизывающая сверху донизу все государство. Однако подлинной опорой государства, его становым хребтом была знать, значительная часть которой со своим кланом (илем) кочевала в степях Дашт-и Кыпчака. Другая часть поступала на ханскую службу, переселялась в города и, возможно, становилась основой городской чиновной аристократии, но большинство оставалось в своих кочевьях. Многие под воздействием цивилизации стали менять образ жизни. В местах зимовий стали появляться оседлые поселения и даже настоящие усадьбы - замки. В них жили не только феодалы со своим двором, но и ремесленники, торговцы. Все это способствовало концентрации в руках степной аристократии огромных богатств. По словам ал-Калкашанди, крупные лены давали колоссальный ежегодный доход, до 100 тыс. и даже 200 тыс. египетских динаров (Тизенгаузен, 1884. С. 244).
Крупные земельные владения и регулярные доходы от торговли и военных предприятий позволяли знати содержать многочисленные дружины тяжеловооруженных профессиональных воинов. Арабские источники упоминают о пяти эмирах, которые содержали 30 тыс. всадников с полным вооружением (Тизенгаузен, 1884. С. 43). Несомненно, это была огромная армия, а средняя численность дружин эмиров-темников колебалась, видимо, от 5 тыс. до 10 тыс. воинов. Исследования археологов и оружиеведов показали, что бытовавшее долгое время представление о татарских (монгольских) воинах как легковооруженных всадниках было неточным. Изучение предметов вооружения, письменных и изобразительных источников позволило сделать вывод, что золотоордынские всадники XIII-XV вв. имели разнообразное вооружение, включавшее как наступательное оружие (сабли, булавы, боевые топоры), и пики, так и защитное снаряжение, состоявшее из различного вида металлических и кожаных панцирей, шлемов и щитов, а также конских доспехов (кояров) (Горелик, 1983; 1987; Худяков, 1991; Измаилов, 1988).
Весьма важную роль в общественной жизни Улуса Джучи играл съезд аристократии - курултай - специфичный сословно-представительный орган. Как общественный институт он возник у кочевых народов еще в эпоху классообразования и был формой народоправства. Однако позднее его функции узурпировали аристократы - главы кланов и вожди военных дружин. Обычно курултай представлял собой собрание титулованной знати - представителей рода Джучи, наиболее знатных и могущественных эмиров, тех самых 70 главнейших эмиров страны, и верхушки духовенства. Именно они решали важнейшие для государства вопросы: о престолонаследии (о возведении или низложении хана), о заключении договоров (как правило, связанных с территориальными уступками), о женитьбе потомков Чингис-хана. По существу, курултай служил органом, выражавшим коллективные интересы знати, опиравшейся на свое военное могущество. Он был силой, сдерживавшей стремление ханов к единодержавию и сепаратизм феодалов и следившей за сохранением традиционных правоотношений в обществе, одновременно - своего рода альтернативой самодержавию. В разные годы существования Улуса Джучи роль и значение курултая были различны: то ханы укреплялись, подчиняя своей власти знать, то аристократия вынуждала ханов идти ей на уступки. Сколь бы интересы знати ни совпадали, различия в ее среде также были весьма значительны.
В западной части Орды, по мнению Г.А. Федорова-Давыдова, развитие феодализма во второй половине XIV в. привело к укреплению наследственных форм держания тарханов (Федоров-Давыдов, 1973. С. 124-127). Расширение практики их выдачи привело не только к укреплению экономической и военной мощи крупных феодалов, в первую очередь улусбеков, но и к усилению их желания получить доступ к рычагам центральной власти, что неизбежно вело к противоречиям.
Вместе с тем росло влияние и чиновной знати Сарая, концентрировавшей в своих руках управление механизмом поступления и перераспределения огромных богатств. Все это вело к усилению противоборства между различными кланами знати за получение доступа к рычагам центральной власти и одновременно чрезмерной централизации управления. В итоге явственно обострились и другие внутренние конфликты, что способствовало росту центробежных сил.
В середине XIV в. все эти тенденции зрели лишь подспудно, и современникам империя Джучидов казалась мировой державой. Никто, видимо, даже не мог представить, что этот "столп дома Чингис-хана" уже подточен внутренними противоречиями и готов рухнуть в любую минуту.
Становление татарского этноса.
Монгольское нашествие, прокатившееся в первой половине XIII в. по Азии и Европе, практически полностью разрушило прежнее течение жизни в цивилизованном мире. Последствия походов Чингис-хана и его потомков, несмотря на их грандиозность, не привели, видимо, к массовому переселению в Восточную Европу и на Ближний Восток новых кочевых племен. Однако именно они сделали возможным создание империи Чингисидов и распространение здесь нового этнонима - "татары".
Обширные завоевания, произведенные монгольскими ханами, разрушение привычного миропорядка и возникновение в короткий срок новых империй вызвали у современников шок - "летописи не содержат ничего (сколько-нибудь) сходного и подходящего" (Тизенгаузен, 1884. С. 2) - и стремление больше узнать о таинственных пришельцах. И первое, что они выяснили, было их имя - "татары", которое просвещенные авторы Европы и Востока пытались объяснить в мифических образах и связать их происхождение с легендарными народами (Гог и Магог христианской традиции или Йаджудж и Маджудж восточной), якобы изгнанными Александром Македонским на край света. А европейцы нередко переосмысливали их имя как "выходцы из Тартара", т.е. преисподней, что благодаря трудам многих известных историков XIII в. (Матфея Парижского, Роджера Бэкона и др.) глубоко врезалось в общественное сознание европейских народов (Матузова. С. 137, 148, 153, 157,207; Дробинский. С. 125-127).
К концу ХШ в., когда европейцы, в основном благодаря путешествиям христианских миссионеров ко двору монгольских ханов, ближе познакомились с жизнью и историей "татар", в научный оборот стали входить новые, более реалистичные версии об их происхождении. Первые европейские монахи, проникавшие в глубь евразийских степей в надежде найти союзников против татар в лице жителей царства пресвитера Иоанна или "Великой Венгрии", к своему удивлению узнали, что татары отнюдь не завоеватели, а покоренный народ и что к тому же под их именем часто скрывается целый конгломерат покоренных народов. Характерен такой отрывок из письма венгерского монаха-францисканца Юлиана: "Во всех завоеванных царствах они без промедления убивают князей и вельмож, которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление. Годных для битвы воинов и поселян они, вооруживши, посылают против воли в бой впереди себя. Других же поселян, менее способных к бою, оставляют для обработки земли... и обязывают тех людей впредь именоваться татарами" (Аннинский. С. 67). Другой путешественник, Плано Карпини, побывавший с папским посольством при дворе великого хана в Каракоруме, даже назвал свой трактат "История монголов, именуемых нами татарами". Но в тексте своей "Истории" он употребляет название "татары" как имя завоевателей, ставшее уже привычным для европейцев, хотя и упоминает о многих племенах, входивших в состав "страны Татар".
Об этом же свидетельствует и Гильом Рубрук, который, основываясь, видимо, на рассказах самих монголов из Каракорума, пишет, что они "не желают именоваться христианами, желая свое название, то есть Моал, превознести выше всякого имени; не желают они называться и татарами. Ибо татары были другим народом". О татарах же он "узнал следующее": это было одно из племен живших рядом с монголами и способствовавших возвышению Чингис-хана, которых он "повсюду посылал вперед... и отсюда распространилось их имя, так как везде кричали: “Вот идут "татары"”. Но в недавних частых войнах почти все они были перебиты. Отсюда упомянутые Моалы ныне хотят уничтожить это название и возвысить свое" (Путешествия... С. 57,114—116). Это известие стало довольно популярным в Европе, о чем говорит практически дословное повторение его в ряде историко-географических сочинений, в частности Р. Бэкона (Матузова. С. 189-234). Позднее, в конце XIII — начале XIV в., в Монголии и Китае побывал целый ряд купцов и деятелей католической церкви, оставивших свои описания увиденного, среди которых особенно выделяются книги Марко Поло, Монтекорвино, Одорика и Дж. Мариньоли (Книга Марко Поло.; После Марко Поло). Самые точные и подробные из них - воспоминания Марко Поло - широко использовались политиками, купцами и картографами вплоть до XVI в. (Гольман. С. 24-28). Между тем он постоянно называет всех жителей империи Чингисидов татарами, если это, конечно, не исправления переписчиков. Как бы то ни было, ясно, что европейцы, даже хорошо знавшие реалии жизни в Монголии, следуя, видимо, традиции, чаще называли ее жителей татарами и только изредка монголами.
Судя по анализу письменных источников, определенно можно сказать, что правящая верхушка знати Великого Монгольского государства ("Еке Монгол Улус") предпочитала называть себя "монгол" (Мэн-да бей-лу. С. 92-94; Мункуев. С. 378-385; Михайлов. С. 179-198). По словам Рашид ад-Дина, целый ряд племен, "подобно джалаирам, татарам, ойратам, онгутам, кераитам, тангутам и прочим, из которых каждое имело определенное имя и специальное прозвище, из-за самовосхваления называют себя монголами, несмотря на то что в древности они не признавали этого имени" (Рашид ад-Дин I. 1. С. 102). Под именем "татар", очевидно, понимались остатки разгромленных народов, собранных в особые войска. Не исключено, что основная часть этих разноплеменных отрядов была передана в Улус Джучи и его потомкам, так как собственно монголы в этом улусе составляли лишь 4 тыс. человек, а остальные были "из войск русских, черкесских, кыпчакских, маджарских и прочих, которые присоединились к ним" (Рашид ад-Дин I. 1. С. 275). Несомненно, что еще на этапе формирования первоначального ядра империи монголы тесно соприкасались с тюрками, которые входили в состав их державы и участвовали в завоевательных походах Чингисидов. Особенно сильны были, видимо, позиции тюрков в Улусе Джучи, где часть кланов найманов, уйгур, канглов и онгутов приняли участие в формировании Золотой Орды (Bregel; Кадырбаев, 1993). Несмотря на то что собственно татар и монголов в степях Восточной Европы было, видимо, немного, создание Улуса Джучи и становление его социальной структуры полностью изменили этнополитическую ситуацию в регионе (Измайлов, 1993. С. 22-24). И хотя среди кочевников в этом регионе сохранялось клановое деление, оно приобрело совершенно иной характер, во многом основанный на личной лояльности к новым правителям, а не на прежних кровнородственных отношениях (Golden, 1992. С. 291-293).
Между тем в трудах ряда историков можно встретить утверждения, что монголы были быстро ассимилированы кыпчаками, в подтверждение чего обычно ссылаются на слова арабского историка середины XIV в. ал-Омари: "Земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (татар), и все они стали точно кыпчаки, как будто от одного (с ними) рода, оттого что монголы (и татары) поселились на земле кыпчаков, вступили в брак с ними и оставались жить на земле их" (Тизенгаузен, 1884. С. 235). Этот пассаж, по мысли многих историков и археологов, прекрасно объяснял значительное сходство археологических материалов XIII-XIV вв. с более ранними домонгольскими, а в этническом плане доказывал сохранение кыпчакского этноса, воспринявшего от завоевателей только их этноним (Плетнева, 1990. С. 186-187; Яминов, 1992. С. 226-227). При этом данному извлечению из сочинения секретаря мамлюкского султана ал-Мелик ан-Насыра, придается несвойственный ему статус ultima ratio в системе этих доказательств. Однако если обратиться к контексту этого сообщения, то оказывается, что автор в действительности не имел в виду факт растворения монголов кыпчаками, а разъяснял, почему рабы, привезенные из владений Узбека в Египет, столь же хороши, как и в более ранние времена. Средневековый автор объясняет это воздействием "природы", заставившей татар принять прекрасные физические и нравственные качества, присущие до этого кыпчакам. Очевидно, что ал-Омари руководствовался идеями географического детерминизма и политическим расчетом, поскольку этот пассаж не только изящно завершает пространное славословие доблестям кыпчаков, спасших мусульманский мир, но еще и тонко подает дополнительный аргумент к оправданию дружбы кыпчакских правителей Египта и разорителей Дашт-и Кыпчака (Костюков).
Реальная обстановка в Дашт-и Кыпчаке была, несомненно, далека от идиллической картины, нарисованной египетским историком и воспроизведенной современными археологами. Монгольское завоевание не только уничтожило государства и разорило целые народы, но и подчинило их военно-административной системе Улуса Джучи. Включение кочевых (в том числе кыпчаков) племен в монгольскую улусную и клановую структуру на правах зависимых сопровождалось уничтожением или изгнанием старой родовой элиты, массовыми переселениями народов и разрывом прежних родовых связей (Федоров-Давыдов, 1973. С. 35-43; Плетнева, 1990. С. 182-184). По сути дела, уже в период завоевания евразийских степей были уничтожены прежние родоплеменные структуры и родовые культы и традиции, введен территориальный принцип военно-административного управления и расселения народа, а также образованы новые улусы и кланы, куда вошли осколки прежних кыпчако-кимакских племен. Археологические памятники из Северо-Евразийских степей дают детальное представление об этих событиях: в XIV в. прекращается кыпчакская традиция установления каменных изваянии, количество и разнообразие погребальных комплексов резко увеличиваются, их обрядность демонстрирует появление новых типов, а также смешение и комбинацию старых (Федоров-Давыдов, 1966, С. 166-193; Kramarovsky, 1989. С. 255-273; Костюков). Скорее всего, именно тогда в центральной части евразийских степей исчезли старые родовые и племенные кыпчакские этнонимы (бурчевичи, токсобичи, етебичи, кулобичи и т.д.) и внедрились новые монгольские (мангыт, кунграт, джалаир, барын, наймам, аргын, ширин, кыят и т.д.). И хотя, как показывает изучение персидских источников, термин "Дашт-и Кыпчак" продолжал использоваться соседями применительно к восточноевропейским и поволжским степям, в XIII-XIV вв. он постепенно теряет этническую определенность и переосмысливается как территория государства Джучидов (Арсланова, 1990. С. 13-14).
И не случайно, что в условиях распада старого самосознания и своеобразной его аберрации значительная часть населения, особенно знать, стремилась включиться в новую социальную систему, активно перенимая новую этнополитическую идентификацию. В степях Дашт-и Кыпчака, где происходили подобные процессы распыления племенной структуры кыпчаков и новой консолидации населения степей, стянутого скрепами монгольской этнополитической системы, общим этнонимом становится "татар". Об этом свидетельствует, в частности, Рашид ад-Дин:
"Вследствие силы и могущества татар... (ныне) в стране киргизов, келаров и башкир в Дашт-и Кыпчаке, в северных (от него) районах, у арабских племен, в Сирии, Египте и Марокко все тюркские племена называют татарами" (Рашид ад-Дин I. 1. С. 103). Этнокультурным отражением этих процессов может служить целый пласт новых элементов культуры, связанный прежде всего с традициями имперского государственного управления (металлические пайцзы, джучидские монеты и т.д.) и центральноазиатского рыцарства (украшения пояса, оружие и воинское снаряжение, орнаментированная конская упряжь и т.д.) (Kramarovsky. С. 260-264; Крамаровский, 1999. С. 38-46.).
Нельзя исключить также элемент некоторого противопоставления покорен¬ных народов, воспринявших имя "татар", правящей монгольской династии. Возможно, что на раннем этапе государственности в Улусе Джучи такие настроения могли даже поддерживаться ее ханами для оправдания своего сепаратизма. Именно этим следует объяснить тот факт, что в XIV в. термин "татар" достаточно широко употреблялся только в Улусе Джучи, в то время как в остальных частях империи начинают использоваться новые этнонимы - "чагатаи" (Средняя Азия, Хорасан), "моголы" (Восточный Туркестан, Индия) (Клавихо, 1990. С. 72, 143-146; Бартольд, 1964. С. 35-36, 49). Можно сказать, что, по существу, не кыпчаки ассимилировали монголов, а, наоборот, монголы сумели растворить в своем государстве кыпчаков, булгар, мадьяр, другие народы и внедрить в их среду новое этнополитическое самосознание.
Расцвет империи Джучидов, развитие городов, становление пышной и синкретичной культуры, формирование общепонятного городского койне и литературного языка ("поволжский тюрки"), а также активное перемешивание военно-феодальной знати привели к формированию татарской этнополитической общности. Несмотря на довольно хорошо изученные последствия этих процессов, сам механизм такой этнополитической трансформации остается еще плохо понятным. Однако, судя по современным этнологическим исследованиям и анализу специфики средневековой ментальности, можно предположить, что ключевую роль в этих процессах сыграли идеологические причины, а именно внедрение новой, джучидской этнополитической идентификации.
Одним из исторических феноменов, возникших на стыке религиозных, политических и этнических процессов золотоордынской эпохи, является формирование идеологии "чингисизма" - политического культа Чингис-хана и его потомков, в первую очередь его сына Джучи. Появление и его развитие отметило не только своеобразие эпохи, но и направление и тенденции формирования этнополитического самосознания населения Улуса Джучи. Именно формирование системы мифоло гем, ядром которых был культ Чингис-хана, стало явлением, маркирующим глубинные процессы и механизмы становления и распространения татарской этносоциальной идентификации.
Выявить конкретные аутентичные изменения сюжетов и их обогащение новыми элементами в процессе развития достаточно сложно, поскольку от цельной государственной историографической традиции до современности дошли лишь переработанные в более позднее время отдельные сюжеты и отрывки. Некоторые исследователи склонны отрицать существование золотоордынской историографии, считая, что "Чингиз-наме" и другие подобные произведения были не частью исторической традиции Улуса Джучи, а некой "степной устной историологией" (Юдин. С. 25). Но эта традиция не была устной, поскольку существовала в трудах придворных историков, которые, разумеется, пользовались и устными преданиями. Например, в труде "Чингиз-наме" Утемиш-хаджи, автор XVI в., пишет о "хрониках, которые я видел..." (Утемиш-хаджи, 1992. С. 90), тем самым признавая наличие письменной исторической традиции. Не была она и степной, поскольку бытовала в городах, при дворе ханов. Сложен вопрос и о соотношении устного предания и исторической традиции. Судя по значительному единообразию сохранившихся текстов, можно предположить, что предания постзолотоордынского времени сами испытали влияние исторической традиции Улуса Джучи.
Нельзя с достоверностью определить, когда и кем было положено начало созданию особой, собственно золотоордынской истории. Бесспорно ясна ее цель - укрепление собственной легитимации в противоборстве с другими коленами чингисидов и создание аргументов в пользу собственной исключительности и природного величия. По мере внедрения и укоренения ислама чингисизм в его золотоордынском варианте приобретает соответствующую символику. В этом процессе явно отразились новые формы этнополитической и социальной идентификации, в частности осознание Джучидами важности религиозных символов для упрочения исламской репутации династии. В XV-XVI вв., а, скорее всего и ранее - в XIV в., "чингисизм" в сложившемся виде приобрел очевидное политическое и социальное звучание, которое В.П. Юдин поспешил назвать особой религией: "новый генеалогический комплекс, изложенный в терминах родоплеменного осмысления возникновения и сложения структуры человечества, стал базой формирования воззрений на происхождение всего человечества и Вселенной. Он был дополнен традиционными элементами тюрко-монгольского шаманизма, которые стали как бы верхним этажом и пристройками здания новой веры. Тем самым был создан космогонический миф, то есть сформировались иллюзорное мировоззрение и идеология. Так родилась новая религия" (Юдин. С. 16-21).
Вряд ли сейчас столь однозначно можно считать "чингисизм" религией, хотя бы потому, что сам автор пишет, что она была также "мировоззрением, идеологией, философией, санкцией общественного строя и социальных институтов, политической и правовой системой, культурологической доктриной, основой просвещения, средством регуляции поведения в семье и обществе", а далее открывает еще целый спектр квазирелигий - "огузизм", "идегеизм" (Юдин. С. 19, 55-56). Иными словами, для рассматриваемого автора любая "ложная идеолого-мировоззренческая система, конструировавшая картину и функционирование мира", и есть религия. Не вдаваясь в понимание сущности религии, хочется все же отметить, что поскольку ее основой, видимо, следует считать веру в сверхъестественное, то автор описывает именно мифологическое мышление (например, см.: Мелетинский. С. 377; Токарев, Мелетинский. С. 11-20). При такой постановке проблемы обнаруживается, что у монголов была своя, не сводящаяся к "чингисизму" мифологическая система (см.: Неклюдов, 1991. С. 170-174). Чингис-хан отнюдь не являлся "всевышним богом", как это представляется автору, хотя бы потому, что сам он правил с санкции "Вечного неба" (см.: Трепавлоъ, 1993. С, 59-67; Скрынникова. С. 56-73). Кроме методологических недостатков, данная теория имеет и политические корни. Основанием подобной неверной трактовки послужило в немалой степени общее представление об обществе и государстве Джучидов как о "степной империи" или "кочевом объединении", которые не могли якобы иметь развитые формы историографии и идеологии. Представляется, однако, что под термином "чингисизм" следует подразумевать особую парадигму монгольской и татарской (золотоордынской) политической идеологии.
Между тем Чингис-хан золотоордынской исторической традиции - это не "святой" и даже не столько "небесный патрон" династии и государства, сколько "отец-основатель", создатель государства и законов ("Йаса Чингис-хана"), "вечный правитель", лишь временно передающий свои права очередному хану. В рамках этой идеологической парадигмы сформировались основополагающие представления о самостоятельном Улусе Джучи и этнополитическом единстве татар, определились параметры династической легитимности, преемственности власти и клановой и социальной иерархии. И только после распада единого государства в отдельных ханствах и владениях (Казанское, Крымское, Узбекское (Шайбанидское) и другие ханства, Ногайская Орда) появляются и формируются новые символы власти и механизмы легитимации, связанные уже с местными особенностями властных структур и с более активным влиянием и внедрением ислама в эти процессы (возвеличивание отдельных колен потомков Джучи - Тука-Тимуридов, Шайбанидов и даже неджучи-дов - потомков Идегея, появление местных святых - покровителей различных династий и т.д.).
Образы святых-правителей - одно из характерных и парадоксальных явлений средневекового сознания (см.: Блок, 1998; Nelson, 1986). Но при всей близости и схожести образов святых в различных цивилизационных и социальных контекстах они могли иметь некоторые отклонения. Культ правителя Чингис-хана, правящего с санкции "Вечного неба", в этой связи как раз и отвечал подобным требованиям, легко укладываясь в систему исламских ценностей. Феномен знатной ханской власти, возникший в языческой (или в несторианской) среде, явно восходит к системе мифологических представлений о сверхъестественной природе власти (Трепавлов, 1993. С. 59-67; Скрынникова. С. 56-73). Однако в архаических представлениях о ха-ризме правителя в Улусе Джучи в XIV в. под воздействием внедряющегося в ментальные структуры общества ислама происходит своеобразная перекодировка традиционных мифологем власти в новую систему понятий - мусульманизированных религиозных и политических символов. Адаптировав культ Чингис-хана и его сына Джучи к исламским ценностям, золотоордынская правящая династия оказалась включенной в мусульманскую систему сакрализации и легитимации политической власти. Смысл этого процесса, нашедшего отражение в исторической традиции и, разумеется, имевшего характер "интуитивного политического действия", может быть описан формулой - "тюрко-монгольская традиция в исламской парадигме". Не исключено также, что правы те исследователи, которые считают, ссылаясь на широкий антропологический контекст, что в мотиве святости правителя и харизмы его власти отразились процессы мифологизации вождя, определяемые понятием "сакральный правитель" (Скрынникова. С. 100-148).
К сожалению, переходя от анализа идеологической и социальной составляющей этого культа к некоторым конкретным проблемам, следует констатировать, что проблемы почитания центральноазиатских и европейских мусульманских святых, становления и развития их культов, соотношения их с традиционными тюркскими верованиями не стали объектом целенаправленного и систематического изучения, если не считать известный труд Д. Де Виза (1994). В нем подробно проанализированы историческая традиция и фольклорные источники по исламизации Улуса Джучи. Особо выделен образ святого Баба Тукласа, который, на взгляд автора, является ключевым сюжетом в понимании механизмов по исламизации Золотой Орды и демонстрирует внедрение исламских мотивов в архаические традиционные культы населения Центральной Азии (De Weese. С. 321-516). Вместе с тем самому образу Чингис-хана и его потомков - Джучидов, как важнейшей составляющей государственной идеологии Улуса Джучи, уделено гораздо меньшее внимание, и роль связанных с этим кругом образов высвечена менее отчетливо.
Важнейшие элементы этой традиции восходят к официальной монгольской истории рода Чингис-хана - "Алтай дептер" ("Золотая тетрадь"). Характерными повествовательными элементами ее являлись сконцентрированная в летописи генеалогия (мифологическая - предки Чингис-хана от Алан-Гоа и историческая - Хабул-хаган и его потомки); связанные с генеалогиями краткие биографические описания; вкрапление "малых" сюжетных форм (панегирические, дидактические и другие рассказы); относительно слабо выраженное (часто в форме регистрации событий) хронологическое описание, но самое значительное место в историописании отведено жизни и деяниям Чингис-хана (Неклюдов, 1984. С. 223-241; Шастина. С.462-483).
Все тюркские генеалогии с той или иной полнотой передают эту монгольскую традицию. Наиболее полная ее версия сохранилась в татарском историческом сборнике конца XVII в. "Дафтар-и Чингиз-наме" (Чингис-наме), где присутствуют практически все элементы истории, имеющиеся в "Сборнике летописей" Рашид ад-Дина и, возможно, восходящие к ней, вплоть до упоминания прародительницы Алан-Гоа (в форме Алангу). Прямое заимствование части этой летописи и ее соединение с некоторыми другими татарскими и даже булгарскими источниками несомненны. Однако неясно, результат ли это поздней компиляции или сохранившийся элемент ранней золотоордынской историографии. Но одновременно в этом источнике отсутствует такая деталь, как биография хана Джучи и его потомков (кроме Джани-бека, которому посвящен отдельный дастан, весьма значительно переработанный в позднее время).
В других источниках, где золотоордынская традиция сохранилась, видимо, полнее, отрывки, касающиеся истории "золотого рода", полностью отсутствуют. Скорее всего, в более ранних вариантах джучидской историографии эти мотивы в той или иной степени были представлены, но, потеряв постепенно этнополитическую актуальность, сокращены или переделаны. Образцы подобного сокращения генеалогии представлены в вариантах "Чингиз-наме" Утямыш-хаджи и в "Родословии тюрков" ("Шаджарат ал-атрак") (Утемиш-хаджи; Тизенгаузен, 1941. С. 202-209), где с некоторыми разночтениями указывается, что "величайший обладатель счастливой звезды (сахибкыран) великий Чингис-хан" пожаловал сыну Джучи часть своих владений - Дашт-и Кыпчак и Хорезм. Никаких других подробностей о величественности и грандиозности завоеваний, предпринятых Чингис-ханом, в дошедшей поздней тюркской традиции не сохранилось. Все они оставлены как бы за скобками династической истории Джучидов, представляя разительный контраст с монгольской традицией (Шастина; Неклюдов, 1984. С. 223-241).
Вариант переработки связан также с насыщением истории исламскими мотивами. Ранний ее этап представлен уже у Рашид ад-Дина, который сочетает сведения о предках Чингис-хана с сюжетом об истории огузов - "Огуз-наме" (Рашид ад-Дин I. 1. С. 80-91), где одновременно присутствует мусульманская генеалогия народов и предки Огуз-хана возводятся к пророку Йафету (Яфесу).
Уже в несколько переработанном виде этот дастан попал в золотоордынскую традицию, где пополнился некоторыми новыми актуальными мотивами. Вся родословная правителей возводится к Адаму и его потомку Йафету. Например, по Абу-л-Гази, "пророк Нух каждого из своих трех сыновей послал в разные земли... сына своего Яфеса послал в страну северного полюса. О Яфесе некоторые говорят, что он был пророком, а некоторые говорят, что он не был пророком. Яфес, по воле своего отца, покинул гору Джуда и отправился к берегам Итиля и Яика". После Йафе-та в северной стране правил его сын Тюрк, которого якобы отец посадил на престол, сказав другим сыновьям: "Тюрка считайте своим государем, из повиновения ему не выходите!" (Кононов, 1958. С. 39). После череды правлений других ханов, в том числе Могола и Татара, которые не находят параллелей в "Огуз-наме" Рашид ад-Дина, правителем тюрков становится Кара-хан, а после него - его сын Огуз-хан. Таким образом, одной из особенностей джучидской исторической традиции следует считать отсечение "монгольских" предков Чингис-хана, а другой - включение в традиционные тюрко-мусульманские легенды ("Огуз-наме") эпонимов "Татар" и "Мо-гол". И не только эпонимов, в тексте встречаются указания на то, что держава Огуз-хана военным потенциалом была обязана "воинам могольских и татарских илей" (Кононов, 1958. С. 45).
Другим важным моментом этих мифологем является возвеличивание благородных предков, по праву рождения призванных править тюрками, начиная от легендарного эпонимичного Тюрка до Огуз-хана. В этой последовательности Чингис-хан выглядит одним из ключевых персонажей. Общественное сознание тюрко-татарских ханств поглощает и адаптирует его образ, делая его закономерным продолжателем и наследником великих тюркских владетелей степи. Но роль его не столько в завоевании мира и верховенстве среди тюрков (например, в ряде историй особо подчеркивается, что основная его завоевательная политика была направлена на другие страны и регионы), сколько в передаче власти над тюрками исключительно своему сыну Джучи (Утемиш-хаджи...С. 91; Кононов, 1958. С. 44).
На территории Улуса Джучи в период становления самостоятельного государства эта традиция получила дальнейшее развитие. Ключевым ее элементом стали предопределение появления "золотого рода Чингис-хана" и передача власти его сыну Джучи в части государства (Улус Джучи), которая включала "Хорезм и Дашт-и Кыпчак от границ Каялыка до отдаленнейших мест Саксина, Хазара, Булгара, алан, башкир, урусов и черкесов. Вплоть до тех мест, куда достигнет копыто татарской лошади" (Тизенгаузен, 1941. С. 204). Вот как описывает это Утемиш-хаджи: "Йочи-хан был старшим из его (Чингис-хана - И.И.) сыновей. Он дал (ему) большое войско и отправил, назначив в вилайет Дашт-и Кыпчака, сказал: "Пусть будет пастбищем для твоих коней". Дал (ему также) вилайет Хорезма" (Утемиш-хаджи... С. 91). Версии Абу-л-гази очень похожа: "...Джучи с принадлежавшими ему нукерами из Ургенча пошел в Дашт-и Кыпчак. Кыпчакский народ собрался, и произошла битва. Джучи-хан победил и перебил (всех) попавших (ему) в руки кыпчаков... Кып-чаки, обитавшие между Итилем и Тином, рассеялись на четыре стороны... Джучихан, взяв в плен кыпчакскую молодежь, поселился в кыпчакском юрте. Из могольской (страны) он переселил сюда свою семью и все или, которые дал (ему) отец. Из каждого уруга узбеков были переселенцы в кыпчакский юрт". Таким образом, Джучи выступает здесь в двух ипостасях - как наследник харизмы Чингис-хана и как основатель и создатель на завоеванных землях своего Джучиева Улуса ("в этих странах он утвердился на престоле ханства и троне правления") (см.: Кононов, 1958. С. 44).